Четверо мужчин, среди которых был уже знакомый ему толстяк по имени Фёдор, отвели Игоря через незаметную боковую дверь в подсобные помещения, где наверх вела узкая тёмная лестница, застеленная ковром. За открытой дверью оказалась обитель с низким потолком и голыми стенами. Лишь на одной из них висел почерневший от времени лик Иисуса в простом окладе.
- Этот вот плюнул на ноги маленьким пророкам, - визгливым, бабьим голосом сказал один из конвоиров, тот, кому Игорь хотел предложить напиться. - Как думаете, святой отец, может, стоило его сразу выгнать на мороз?
- Мне казалось, ты хороший человек, - грустно прибавил Фёдор.
Отец Василий стоял у крошечного окошка, выходящего на притвор. Там, внизу, был настоящий людской водоворот, закручивающийся вокруг двух детских фигур, которые, всё так же держась за руки, шагали к выходу.
Больше в комнате не было ничего примечательного - только стол с увесистым подсвечником, в котором горели четыре свечи из пяти, шкаф, уставленный книгами, и простая койка, такая узкая, что было решительно не понятно, как там вообще мог уместиться взрослый мужчина. Другое окно, но большое и занавешенное белыми шторами, почти не пропускало света; за ним открывался вид на старую, ныне не функционирующую, пожарную часть.
- Оставьте нас, - попросил отец Василий.
Когда мужчины удалились, священник сделал приглашающий жест и открыл дверь в стене, которую Игорь сначала не заметил. Он решил, что там должен быть чулан, и угадал: тёмное, небольшое помещение было заставлено какой-то аппаратурой. Гудело - сюрприз! - электричество, и этот звук показался Игорю самой сладкой музыкой на свете.
- Моё хобби. Коротковолновая радиостанция.
На столе стоял громоздкий прибор, подключенные к нему советские наушники болтались на спинке стула. Под столом - устройства бесперебойного питания, о рёбра которых святой отец наверняка не раз и не два отбивал ноги.
Отец Василий показал на провода, уходящие в потолок.
- Стоило огромных усилий установить на крыше антенну. Тем более, сделать это незаметно. Прихожанам, по большей части, всё равно, но всегда находятся люди, у которых столь странное хобби вызывает порицание. По большей части они принадлежат к той структуре, в которую божьей милостью вхожу и я.
По мере того, как привыкали к темноте глаза, Игорь видел всё больше занятного. Полуакустическая гитара, два компьютера, мотки проводов, проигрыватель для грампластинок и стопка их на специальном держателе. Сверху весело желтела обложка «Beggars Banquet» от Rolling Stones. Под ножки стола подложены самоучители по радиотехнике - причём было заметно, как часто они вынимались. Возле стены лежал альбом для рисования, а рядом, в стаканчике, набор простых карандашей и точилка. На уголке стола Игорь увидел курительную трубку и горку пепла на клочке бумаги.
- Меня часто бранят за то, что я недостаточно сосредоточен на служении, - Василий печально погладил бороду. Даже сейчас, в храме, он был в гражданской одежде, причём карманы его рабочих камуфляжных брюк были вывернуты наружу. - И я не могу обвинить их в клевете - натура я очень увлекающаяся. Иногда я чувствую себя нашкодившим щенком и думаю, что не достоин даже внимать молитвам, не говоря уж о том, чтобы их произносить и вести проповедь. Я говорю себе, что Господь не только в том, что зовётся благим - он везде, в каждом звуке, что рождала музыка, в каждой строке каждой книги, в слаженной работе диодов и транзисторов, порождении человеческого разума, который, как известно, творение Господне.
Не смотря на недавние мысли, Игорю захотелось приободрить святого отца.
- Вряд ли даже игрок вашей церковной высшей лиги может сказать, что на самом деле радует парня в деревянной рамке.
Отец Василий прошёлся по комнате - кроссовки, в которые обуты его ноги, стучали нервно и громко.
- Господь - вся моя жизнь и я стараюсь его не разочаровать. Я слышал, будто иерей Сергий Рождественский, когда всё началось, свёл с собой счёты. А мой хороший друг, протоиерей Дмитрий из храма святой Елены, ушёл из мира и пешком отправился в жигулёвские горы. И многие, многие поступили подобным образом. О ком-то теперь не слышно ничего. А я всё ещё здесь, пытаюсь искупить всё, что нагрешил за все эти годы. Я блуждаю в темноте и стараюсь видеть свет там, где его, вероятнее всего, нет. Всё, что я желаю - не усугубить и не приумножить зла в мире, который и так корчится в агонии. Каждую секунду я боюсь перегнуть палку.
Игорь взял со стола альбом, полистал. Он был уверен, что святой отец не будет возражать. Под обложкой таились виды Самары вперемешку с портретами. Мужчины и женщины, чаще некрасивые - в этих простых рисунках было обаяние.