Любой нормальный человек бежал бы отсюда, сверкая пятками. Но Женю ещё в раннем детстве отличала отчаянная удаль, почти самоубийственная потребность идти грудью на любые баррикады, какие только можно найти поблизости.
Был очень маленький шанс, что его услышат. Бредущие, кажется, способны были внимать только голос в собственной голове, все же остальные, а особенно голоса взрослых, перестали быть для них авторитетом. «И это правильно», - сказал бы Женя-подросток, Женя, в котором бурлила кровь, кидая его в один головокружительный жизненный вираж за другим, но теперешний отчаянно желал, чтобы к нему прислушались.
Ответа нет. Что ж... эта попытка может стоить ему дырки в груди, но он должен попробовать. Выпятив грудь, Комаров заорал:
- Солдат шёл по улице домой.
И, не отставая от него ни на мгновение, будто что-то из его головы действительно посылало сигналы, вступил хор. «И увидел он этих ребят» они пели уже вместе, шагая плечом к плечу. Никто не смел поднять на детей оружие, они рассекали толпу, как лезвие топора гнилое полено.
- Я не слушаю! Не слушаю! - доносилось со всех сторон.
На возвышении возле давно не работающего пульта что-то происходило. Там не паниковали, там шла лихорадочная работа. Подняв голову, Женя увидел, как тот, кого он принял за химика, что-то делает блестящим длинным шилом с ухом Лимона. Это было настолько странно, что он даже остановился, пусть и не прекращая петь. Теперь он видел глаза мужчины; они бешено вращались, а лицо искажала гримаса.
- Быстрее же! - крикнул он.
- Уже всё, - ответил «химик», невысокий старичок с печатью торжественного безумия на лице. - Слышите что-нибудь?
- Что ты там копаешься? - Лимон вырвал из рук врача шило, конец которого, как оказалось, загибался под сорок пять градусов, и с силой воткнул во второе ухо. Жене показалось, будто он услышал, как лопается барабанная перепонка. Он ожидал, что мужчина упадёт и будет биться на полу в конвульсиях, ведь внутреннее ухо - очень тонкий инструмент, а боль от массивных повреждений, которые он сам себе причинил, вряд ли смог бы выдержать обычный человек, но он остался стоять. Даже не вздрогнул.
Только лицо начало меняться. Сначала вечно презрительную мину сменило удивление, потом - блаженство.
- Я ничего не слышу! - закричал он не своим голосом. - Ничего, братья! Никаких голосов!
Спрыгнул с постамента и пошёл сквозь толпу, улыбаясь и касаясь руками макушек скорчившихся бандитов. Они поднимали головы и смотрели ему вслед, будто пробуждаясь от сна. Медицинский инструмент так и торчал из его левого уха.
- Вы больше не будете иметь надо мной власти, - сказал он и ударом кулака размозжил череп ближайшему мальчишке. Кастет на его пальцах обагрился кровью и мозговой жидкостью. Песня оборвалась, оставшиеся дети весело и немного удивлённо спросили:
- Так вы послушаете Голос? Он очень добрый. Он был добр к нам - и будет добр ко всему миру.
Они разошлись в разные стороны, раскрыв руки, будто хотели обнять каждого в этом зале, превратившихся в дрожащие комочки мужчин и женщин, которые принялись стонать, ползая по полу среди навеки замерших машин.
Когда длинноволосый главарь замахнулся, шило вылетело из его уха прямо в руки к какой-то женщине со свёрнутым на бок носом и крашенными в пурпурно-красными кудрями. Издав торжествующий крик, она вонзила инструмент себе в левый слуховой проход и рухнула, как подкошенная. Из носа хлынула кровь. А шило перекочевало в руки другого бандита, нимало не смущённого неудачей напарницы.
- Нужно уходить, - сказал Женька девчонке, которая всё ещё была рядом. - На них ваша благая весть не подействует.
Гораздо позже, глотнув холодного воздуха, старший сержант Комаров подумал, что мог бы увести её, и, наверное, так бы и поступил, если бы были свободны руки, но... сказать по правде, не только «браслеты» виной тому, что он позволил гибнуть этим детям, одному за другим.
Этот разум слишком чужероден для наших реалий, для опротивевшего грязного снега на улицах, для обрюзгших рыл в троллейбусах и крикливых ток-шоу по телевизору. Почерневших от времени сараев во дворах и остовов автомобилей, в которых на ночь находят приют бездомные и бродячие собаки. Если уж на то пошло, фанатики, протыкающие себе уши, были понятнее. Они просто боялись и не хотели жить в мире, что родился из такой родной, такой понятный ещё вчера обыденности.
Женя Комаров не понимал, почему дети не сопротивлялись - ведь он сам видел, какими могучими, необъяснимыми с точки зрения физики силами они обладают. Не понимал, почему у них отсутствует инстинкт самосохранения, и как маленькие проповедники могли столь беззаботно, столь радостно нести свою весть над собственными товарищами, которых забивали камнями.