Последняя, но немаловажная деталь: Лев в 1953 году собирался жениться на девушке по имени Сильвия, и день свадьбы был назначен на второе воскресенье июля.
Я вертел в руках черно-белую фотокарточку и спрашивал себя, что общего могло быть у меня с этим человеком, с которым по воле судьбы мне приходилось себя отождествлять. Я истязал себя, прилагая усилия, чтобы вспомнить хотя бы что-то из жизни, которая должна была бы мне принадлежать. Но память упорно молчала, словно мозг мой взбунтовался и отказывал мне в доступе к любому воспоминанию.
Больше четырех месяцев я провел в больнице Петропавловска.
Я вышел оттуда в день первого осеннего снегопада. У выхода из больницы ждал автомобиль, который должен был отвезти меня в мой новый дом – казарму. Меня втолкнули в машину, как раз когда я только сделал первый вдох свежего воздуха после стольких месяцев, проведенных взаперти, и залюбовался снежинками, тихо кружившимися в воздухе.
Так меня перевели на военную базу на южном берегу бухты, поместив в камеру в режиме полусвободы. Меня не отпустили бы, пока велось следствие. Было сделано много фотографий моего лица во всевозможных ракурсах, затем записан мой голос на пленку, пока я читал любовное письмо, адресованное Сильвии, которое меня заставили ей написать. Впрочем, все это мне льстило, я вдруг почувствовал себя важным лицом, которому так или иначе вдруг уделялось столько внимания.
Фотокарточки и катушки с записью были опломбированы и отправлены в Москву для анализа черт лица, тембра голоса, почерка, даже выбора слов при написании письма. Фотографии показали Сильвии, и потом уже я узнал, что девушка пришла в смятение, расплакалась при виде изуродованного до неузнаваемости лица. Ей дали прочитать письмо, указав на почерк и подчеркнув слабый синтаксис.
– Ну, так что? Это Евгений Козлов? – спросили ее.
– Прошу вас, не мучьте меня, откуда мне знать? – ответила девушка. – Он никогда не писал мне любовных писем.
Но, услышав мой голос, она приободрилась, хотя и находила его слегка изменившимся, возможно, из-за повреждения голосовых связок. Она утверждала, что нежность голоса, которую она помнила, осталась прежней.
В конце Сильвия уже не сомневалась: записанный голос принадлежал ее любимому Евгению.
Петр Богданов, которому поручили вести следствие, решил провести со мной один необычный эксперимент. Речь шла о попытке пробудить мою память – провести испытание, которое горячо поддержали некоторые психиатры и неврологи. Суть его заключалась в том, что мне надевали на голову шапочку с присоединенными электродами и закрывали в комнате с большим экраном, на который проецировали монтаж противоположных по содержанию сцен. Это была быстрая смена кадров, полных любви и нежности, и других, изображавших ненависть и насилие. Я по полдня сидел в полутьме комнаты и смотрел на людей, которых зверски убивали, а потом на матерей, которые нежно прижимали к себе и целовали своих младенцев. Я плакал и смеялся одновременно, а команда медиков снимала показания электрической активности моего мозга, стимулированного этими сценами.
– Кто ты? Ты что-нибудь вспомнил? – спрашивал меня Богданов, когда загорался свет, но я смотрел на него пустыми глазами.
Но однажды среди прочих возникла ужасная сцена изнасилования: группа мужчин издевалась над нежным созданием. Ее привязали к кровати и насиловали по очереди. К тому же кинокамера несколько раз снимала крупным планом лицо девушки, ангельское лицо, пока она, беззащитная, металась под тяжестью тел этих подонков.