– Остановитесь! Остановитесь! – закричал я, вскочив со стула, и бросился на экран. Я разодрал бы его в клочья, если бы не слишком короткие провода электродов, к которым был привязан.
– Отлично, кажется, мы что-то нащупали, – обрадовался Богданов, войдя в комнату с копией энцефалограммы в руке. Он ткнул пальцем в высоко подскочившую линию на графике в момент моей реакции.
Я же продолжал молчать с сильно бьющимся сердцем, словно это был барабан, от которого пульсировал даже глаз под черной повязкой…
Дорогой Томмазо, даже теперь затрудняюсь описать тебе то, что я испытал, когда увидел на экране сцену изнасилования. Мне казалось, что меня порубили на тысячи кусков. Ярость, боль и подавленность обрушились на меня, как поток лавы.
– Теперь ты должен заговорить, – наседал на меня Богданов, размахивая энцефалограммой, – наука не лжет, у тебя было просветление памяти.
И это была чистая правда.
«Первая» часть моей жизни четко и властно вступила в свои права, ко мне вернулась память, когда я увидел лицо бедной изнасилованной девушки и услышал ее рыдания. И застенки, в которых томилась моя память, рухнули под этим натиском.
В одно мгновение я оказался заключенным на борту горящего корабля. Повсюду слышались взрывы, отчаянные крики о помощи. Во всеобщей панике я, однако, не старался спастись, а дрался с другим мужчиной на палубе. Мною двигали ненависть и неудержимая жажда мести. Я чувствовал, что не будет мне покоя до тех пор, пока я не напьюсь его крови. Я вонзил зубы ему в горло, как хищник, чтобы лишить его жизни, не оставив в нем ни капли крови. Когда я оторвался от него, он смотрел на меня, совершенно ошарашенный: видимо, не ожидал от меня такой силы. Он еще шевелил губами, но не издавал ни звука и даже, клянусь тебе, попытался презрительно улыбнуться. В это мгновение я совсем потерял голову: я набросился на него, снова впившись в него зубами с безумной свирепостью.
– Сдохни, сволочь! – зарычал я, оторвав кусок мяса и выплюнув его в огонь, который уже подобрался к нам вплотную.
Потом я схватил его за волосы и несколько раз ударил головой о палубу, пока не увидел, как его глаза подернулись смертной пеленой. Тогда я упал рядом, обессиленный, скованный чувством вины и подкатившей тошноты. Горячность убийцы внезапно сменилась невыносимыми муками совести. Я хотел умереть рядом с человеком, которого убил. Дорогой Томмазо, я был еще мальчик, мне едва исполнилось шестнадцать, и я чувствовал себя как Каин, раздавленный тяжестью своего греха. «Изгнанником и скитальцем будешь на земле», – говорил я себе, прося прощения у Бога, и безутешно плакал. Но что-то вдруг сдвинулось во мне: какая-то Божественная сила спешила мне на помощь, или это был всего лишь инстинкт самосохранения, который понуждал меня действовать, и притом спешно.
«Вставай, теперь вставай!» – заставляло это нечто меня.
Я снял обручальное кольцо с мизинца мертвеца, кольцо моей матери, которое я подарил моей единственной возлюбленной, юной заключенной, такой же, как я, жестоко изнасилованной и убитой этим подонком вместе с другими четырьмя выродками. Я сорвал кольцо так резко, что услышал, как хрустнула сломанная фаланга. Потом надел его на свой палец и перегнулся через фальшборт палубы, готовый броситься в море. Но задержался и вернулся обратно. Моя жертва носила на шее железный медальон со своим именем, фамилией и личным номером. Я сорвал его, вытер кровь и надел на себя, завязав на шее. Но именно в этот момент ужасный взрыв всколыхнул корабль, пламя ударило в лицо, и мне показалось, что я горю, как свечной фитиль.
Мне удалось выпрыгнуть за борт за мгновение до того, как «Линка» развалилась пополам, и я полетел вниз, в облако черного дыма.
Теперь наконец-то я знал, кто я такой, но это знание всколыхнуло во мне одно из самых разрушительных чувств – ненависть. Ненависть подобно гигантской волне, которая накрывает и топит все вокруг, захлестнула меня, пропитала каждую жилку, каждый нерв моего тела.
Разрушать и разрушаться – вот единственная цель, в которую я верил…
– Ты не Евгений Козлов, – доставал меня Богданов, – мы получили результаты экспертизы. Есть несоответствия, особенно в зубных дугах. У тебя на два коренных зуба больше, чем у настоящего Евгения. – Он хватал меня за плечи и долго проницательно смотрел в глаза. – Ну же! Признавайся, говори, кто ты! Кто ты? – орал он и бил меня по лицу.