Прижав фотографию к груди, Евгений посмотрел в окно, из которого за деревянной терраской виднелась бухта.
Все было покрыто снегом, словно белым покрывалом, приглушая шум города, зажатого в ледяных тисках.
Когда Евгений снова взялся за ручку, он знал, как продолжать.
Его рука быстро скользила по бумаге, не слишком заботясь о почерке. Он должен был спешить и закончить письмо прежде, чем передумает.
Аннушка, которую я упомянул в самом начале, вошла в мою жизнь в далеком 1962-м.
Утром я доставлял, как обычно, рыбу по адресам, которые были указаны в записной книжке. Это было в мае, я помню, и хотя было еще довольно холодно, дни стали длиннее и неясное еще обещание весны уже ощущалось в воздухе. Я чувствовал, как жизнь струится в березовых стволах, в луковицах сидящих в земле лилий, в весело журчащей речной воде.
Природа походила на цыпленка, который вот-вот вылупится из яйца.
Я ходил по коридорам приюта, куда только что доставил товар, когда заметил тень, человеческую фигуру в кресле-каталке. Приблизившись, я увидел, что это молодая женщина. Она подняла голову, словно очнулась от сна, к которому ее приговорили. Не спрашивай меня, почему я приблизился к ней, она притягивала меня, как магнит.
Она была очень худа, с тонкими ножками, выглядывавшими из-под юбки, опиравшимися на подставку. У нее были блестящие светлые волосы, заплетенные в длинную косу, а на бледном осунувшемся лице выделялись глаза, зеленые, как изумруд в старинных персидских тиарах. Когда она посмотрела на меня, я чуть не споткнулся, точно собака, которую хозяин потянул за поводок. Я обратился к ней, но сразу же понял, что она не могла говорить. Аннушка пребывала в своем немом окаменелом мире. Она только мычала, размахивала руками, чтобы объясняться, а ее тело и ноги оставались неподвижными, словно заключенные в мраморный панцирь.
Она улыбнулась мне, подозвала к себе, вероятно, полагая, что сможет наконец произнести слова, которые томились, как в клетке, в ее головке. Завороженный, я встал на колени перед этой принцессой на троне и посмотрел на нее вблизи, так близко, что мог сосчитать сверкающие лучики в ее ясных больших глазах. Она погладила мою повязку, единственный человек, который сделал это, и единственная, кому я позволил это сделать. Мы так и застыли. Даже не знаю, сколько времени это продолжалось, пока не случилось нечто прекрасное. Ее обезоруживающая невинность пронзила меня. Я был поражен ее душевной чистотой, которую уже не чаял встретить, думая, что она давно исчезла в мире. Я горько заплакал. Рядом с ней я вдруг понял, какое омерзительное уродство со временем закралось в меня, как коварная ядовитая змея, превратив меня в то отталкивающее существо, которым я стал. Она между тем продолжала улыбаться странной и в то же время ободряющей улыбкой, словно была рада тому, как наша встреча повлияла на меня.
– Прости меня, кто бы ты ни была, – пробормотал я, пока медсестра бежала к нам, невольно сообщив мне, несмотря на грубые манеры, имя принцессы.
– Аннушка, что ты делаешь? – выговаривала она ей.
Я отступил, как трус, не в состоянии разговаривать с медсестрой, которая бросала на меня суровые взгляды. Но, ускоряя шаг, я уже пообещал сам себе, что непременно вернусь, и как можно раньше. Я очень хотел снова увидеть ее, эту Пречистую Деву, которая явилась мне во мраке темного приюта и моего бесполезного существования.
С того дня я почти ежедневно заходил в коридор, который вел к ее комнате. Это было несложно, за долгие годы тренировок я научился быть невидимым. Я знал распорядок дня Аннушки и время, когда она оставалась одна, и спешил к ней, где бы я ни находился, часто делая крюк по дороге, чтобы провести с ней хоть немного времени. Я радовался, когда она радовалась, мне было этого достаточно, дорогой Томмазо. Я приходил всегда с каким-нибудь простеньким подарком: конфетой, пирожком, иногда с браслетом или другим каким-нибудь дешевым украшением. Аннушка округляла глаза, и грусть, которой они всегда были подернуты, уступала место счастью. Я сам был словно на седьмом небе, я загорался радостным огнем, который излучал вокруг свет и тепло.