По ночам мне часто снился мой город, Патры, по которому я очень скучал.
Отец стал работать на обувной фабрике. Смены были долгими, условия работы тяжелыми: работали в три смены шесть дней в неделю. Мама же благодаря своему опыту швеи была принята на работу на маленькую швейную фабрику, правда, всего на несколько месяцев, потому что, как только мы прибыли в Ереван, она забеременела.
Полагаю, что радость от нового дома и надежды на будущее изменили ее жизнь во всех смыслах. И пока ее живот день ото дня увеличивался, она менялась. Из худой и бледной она постепенно превратилась в пухленькую женщину с розовыми щеками.
«У тебя будет братец, – объявила она мне однажды, – можешь послушать его вот здесь». Мама сделала мне знак приблизиться и приложить ухо к ее животу. Я услышал странные звуки, словно кто-то смеялся, опустив голову в воду. Это был мой первый контакт с существом, которое мама ошибочно назвала братом.
Прекрасным июньским днем родилась Новарт, моя сестричка. Новарт была целым маленьким миром. Когда я смотрел на нее в колыбели, то удивлялся тому, что она была создана прямо как взрослые, но в миниатюре. У нее были глаза медового цвета, которые ярко сверкали на солнце, а в темноте искрились, как у кошки. Уже девочкой она проявляла редкие для ее возраста умственные способности и строптивость.
В гостиной отец отделил перегородкой угол, превратив его в маленькую комнату, в которой едва помещались две кровати. Но именно там у меня и моей сестры возникло чувство единения, привязанность, которую никто и ничто не могло разорвать. По крайней мере, мы так думали.
Евгений остановился. Он почувствовал, что устал, он писал слишком долго, и голова его отяжелела, а во рту появился неприятный привкус. Он решил вскипятить самовар и заварить чай: две щепотки черных листьев и одну гвоздику, чтобы придать особый вкус. Затем, потягивая душистый напиток, он вернулся к письму, решив закончить его поскорее. Он вкратце описал последующие события, задержавшись немного на аресте и приговоре к исправительным работам себя и отца за хранение книги, о депортации в лагерь номер одиннадцать на Алтае, затем о своем переводе на урановые рудники и плавании на «Линке», которая так никогда и не достигла пункта назначения.
В немногих строчках, исполненных любви и боли, он рассказал о печальной судьбе Нины. «Мое солнце, светившее ночью», – как он написал.
И добавил, что жизнь, даже простого муравья, есть самый великий дар, какой только существует.
Возвращаясь к Серопу, он постарался вспомнить как можно точнее слова, которые были им тогда сказаны.
…Мы только что вышли из администрации лагеря. Отец держал в руке письмо, в котором Сатен писала, что не считает себя больше его женой, и смял его с болью и досадой одновременно.
– Возьми это, – пробормотал он и протянул мне обручальное кольцо, которое мама ему вернула.
– Что ты говоришь?! – воскликнул я. – Оно принадлежит тебе, оно твое! – И я надел кольцо ему на палец.
– Я никчемный человек, – бранил он сам себя, – твоя мать правильно сделала, что отказалась от меня. Она дала мне еще одну возможность, более того, она подарила мне дочь, и теперь девочка будет расти без отца. И все-таки… – он не сдержался и заплакал, – я думал, что сделал все что мог.
Он замолчал, нетвердо держась на ногах. Я попытался поддержать его, испугавшись, что его сердце не выдержит этого жестокого удара. Я подвел отца к скамейке, деревянной доске, лежащей на двух заржавевших канистрах, посадил и прижал к себе, стараясь укрыть своей курткой.
Он дрожал как осиновый лист, был слаб и подавлен.
– Габриэль-джан, Бог наказывает меня, а вместе со мной и тебя… за то, что я сделал много лет назад… – прошептал он, взял мою руку и прижал к своему сердцу. Казалось, что он хочет произнести клятву или что-то вроде того. Луч желтого света от прожектора нещадно бил ему прямо в лицо, мокрое от слез. – Когда ты родился, с тобой появился на свет еще один ребенок… Вас было двое… У тебя был брат-близнец, которого я продал… Я не мог поступить иначе, мы были очень бедны, у нас ничего не было, даже корки хлеба, чтобы утолить голод.