— Это не справедливо, — не согласилась Руби, — да, может быть для тебя тогда было легче думать о нас всех, как о врагах и желать того, чтобы мы поплатились за всё то, что люди сделали со всеми фавнами. И может быть тебе бы удалось наказать и виновных в этом — но если сражаться против всех людей, то с каждым, кто виноват пострадают и десятки, сотни невинных, тех кто никогда не причинил фавнам зла, тех кто был с ними друзьями, это уже не будет справедливостью. Это будет даже не местью, а просто бойней. Глупой, бессмысленной бойней.
Адам молча кивнул, соглашаясь с ней и наблюдая за тем, как массивный контейнеровоз удалялся от города в море. Над ним кружили десятки чаек, изредка ныряющих в пенный след, хватая оглушённую ударами винта рыбу.
— Когда-то я слышал поговорку, — он прикрыл глаза, вспоминая, — чтобы победить дракона, нужно самому стать драконом. Если бы я услышал её тогда, то подумал бы, что это оправдание моим идеям. Что, если мы хотим изменить мир, победить корпорацию Шни, Атлас, охотников, нам самим надо стать такими же, как они. Атаковать без пощады, без жалости, сражаясь за свои убеждения.
— Эта поговорка неправильная, — Руби скрестила руки на груди, — всегда есть другой путь. Всегда есть другой выход. Мы должны сражаться за то, чтобы сделать мир лучше — не за то, чтобы утопить его в крови.
— Я всё равно считаю её правильной, — возразил Адам. Руби нахмурилась, готовясь возразить, — вот только чаще всего, её понимают не так, как нужно. Это не оправдание, Руби. Это предупреждение.
Она подняла бровь, заинтересованно склонив голову на бок и поморщившись, когда порыв ветра отбросил волосы ей в лицо.
— Для того, чтобы победить дракона, нужно самому стать драконом, — повторил Адам, — да, может быть так и есть на первый взгляд. Может быть, это самый лёгкий, самый верный способ который гарантирует успех. Но вот только что будет дальше? Да, может быть один дракон победит другого — но тем, кто страдал под гнётом старого чудовища, не станет после этого лучше. Старый дракон погибнет, но его дело продолжит новый — такова их природа. И какая будет разница, кто разорит их поля, сожжёт их деревни и оставит после себя вдов и сирот, если результат будет тем же?
Он провёл ладонью по рогам, чувствуя, как дует в лицо лёгкий ветер, тянущий за собой запахи моря, водорослей и огненного праха. Вдали можно было видеть портовые кварталы и сотни, тысячи людей и фавнов, идущих по своим делам.
— Даже если бы мне удалось победить всех людей, загнать их в клетки — расизм бы остался. Ненависть бы осталась. И что потом, после этого? Никто из людей не принял бы такое добровольно — а значит, мне пришлось бы сражаться. И не только против людей — против фавнов, против моих же сестёр и братьев. Таких как Вельвет, как Блейк, они бы не стали стоять и смотреть, как их друзей и близких убивают и заковывают в цепи. Они бы стали сражаться. Что было бы с ними, если фавны одержат победу? Что было бы после того, как я построил своё новое государство на обломках королевств? Они бы не стали жить смирно, они бы не забыли всё то, что сделал я, что сделал Белый Клык. Они бы начали сражаться с властью, как начал сражаться Белый Клык. И что дальше? Я бы объявил их предателями расы, врагами революции — начал бы охотиться на них, сражаться и убивать? И за что — за то, что они не согласны? За то, что они против того мира, где одна раса возвышается над другой?
Фыркнув, Адам сжал кулак.
— И чем же я тогда буду отличаться от королевств? От Шни? Я не буду лучше — я буду ещё одним драконом. Фавны заслуживают большего, — он повысил голос, — люди заслуживают большего! Я обещал покончить с расизмом не для того, что бы породить новый. Мне следовало помнить об этом — не о мести и пафосных выкриках.