Бухарин, чуть подтянувшись на локтях, подвинул туловище повыше, на подушку, лег поудобнее, задышал, стараясь делать это мерно и глубоко, обеими руками массируя грудь.
Тяжесть и дурнота уходили медленно, но руки, постепенно обретали способность чувствовать, очаг дурноты съеживался, сжимался...
"Ну, вот и сердце начинает отказывать... А как хорошо было бы умереть... Но только вот так, лежа, во сне, без страха неизвестности, без тоски, без горечи несбывшихся надежд и сожалений, вызванных ошибками, исправить которые уже нет времени...
- Чем же он берет? - напряжённо думал Бухарин. - Почему все, что он задумывает, ему удается? Почему его лицо бесстрастно даже тогда, когда он находится в центре событий? Может быть это от неумения чувствовать, понимать масштабы происходящего? Откуда эта холодность и сдержанность у человека, который родился в Грузии, в простой семье сапожника-пьяницы? Конечно, характер у Кобы полу-уголовный: что задумает, то и сделает, даже если надо ждать год, два, три...
Даже если надо терпеть, довольствоваться малым. Почему я, известный в партии человек, не любя Кобу, не могу сдержаться и не поддакнуть, когда его тяжелый взгляд вопросительно ткнет меня глаза в глаза? Он конечно сильнее... - безнадежно констатировал Бухарин. - А ведь я его помню давно. Уже тогда, в своей среде, он был лидером. Всегда сдержан, молчалив и главное, естественен. Никогда не пойдет на поводу у настроения толпы. Его можно назвать грубым, если за грубость считать способность жить только своими настроениями. И потом, он политик и деспот, и это вариант восточный, может быть иезуитский, когда все подчинено одной цели: жест, слово, взгляд. Коба, Коба!
Ты не способен на дружбу, ты и тогда не был способен на дружбу, когда нас ловили и гоняли по всей империи. Ты, как неистовый испанец, чьи глаза готовы испепелить, а лицо улыбается мертвой усмешкой. Ты всегда носил тайну драматического разочарования. Где и когда ты, Коба, испытал страдание и боль, оставшиеся в тебе навсегда? И почему я, удачливый, умный, воспитанный, всегда робел перед этой силой равнодушия, которая дается людям разочарованным и равняется силе гипноза. Может потому, что ты и есть тот народ, его характерная часть, которая вечным сфинксом холодно взирает на мир и суету вокруг, неся в себе презрение к красивой форме, инстинктом чувствуя страдание, как основу жизни...
И ведь ты не русский, как не французом был корсиканец Буонапарте, и как это часто бывает, инородец сумел смирить и покорить..."
Вновь сильно кольнуло в левой стороне груди и Бухарин, скрипнув зубами, перевалился на бок и сел на койке. Лицо его пожелтело, сморщилось, лысая голова вжалась в плечи. Козлиная бородка, грязная и спутанная, торчала из подбородка куда-то влево и вбок, и казалось, вот-вот отклеится.
Лихорадочно блестели расширенные зрачки, а глазницы запали и отпечатались темными полукружиями, на землистом лице.
В дверной глазок кто-то заглянул снаружи и тихо отошел. Что-то там, в длинных коридорах и комнатах охраны готовилось свершиться?
Тяжелые мысли продолжали тесниться в измученной голове Бухарина: "И ведь как сила власти добавляет его, Кобы характеру чувство превосходства, из-за которого лицо становится каменным, а взгляд - неподвижно настойчивым? В чем я ему уступал, в чем проигрывал?.. Да! Конечно! У него все было сегодня, сейчас. А форма действия была лишь реакцией на происходящее здесь и сию минуту. Никакой фантазии, ни иллюзий, ни мечтательности. Так называемый героизм действия, который отодвигает мысль и интеллект на второй план, делая центром жизни действие, движение, ответ ударом на удар! И подготовка нового удара, вовсе не обусловлена чьим-либо замахом. Просто он доделывает, дорабатывает тот план, который сконструировал еще несколько лет назад, безымянной, бессонной ночью, после очередного неудачного действия в ЦК ли, в Коминтерне ли, или на вечеринке после заседаний... Нет, я проиграл и должен себе и всем это объявить. И потом, мое признание на процессе будет последним вкладом в дело партии, в дело революции. И совсем не важно, как и когда я умру. Я долго цеплялся за жизнь, долго шел на поводу у обстоятельств, своих союзников, друзей, долго, слишком долго искал свой путь в революции... И вот итог... А итог у нас один - это смерть!!!
Он вскочил, заходил, почти забегал по камере: - Я знаю, что меня расстреляют и я этого хочу. Я устал зависеть от обстоятельств и от прихотей Кобы. Но он ведь всего лишь выполняет волю большинства, для которого я был и оставался чужим. И потом, я с самого начала знал, что место теоретика с краю стола. Все решает тот, кто подписывает приговоры".
Бухарин упал на кровать, забылся на время. В камере и в коридорах тюрьмы повисла тишина ожидания...
Через несколько дней, на рассвете, когда за решеткой маленького окна появился серый кусочек неба, загремели ключами и несколько пар ног застучали каблуками сапог по гулкому полу...
1990 гол. Ленинград
Остальные произведения Владимира Кабакова можно прочитать на сайте "Русский Альбион": http://www.russian-albion.com или в литературно-историческом журнале "Что есть Истина?": http://istina.russian-albion.com Е-майл: russianalbion@narod.ru
Казнь Короля.
Тридцатого января, 1649 года, в Лондоне стояла холодная погода. Лужицы на улицах похрустывали утренним ледком и смог от множества каминов, разожжённых с утра, делал улицы и прохожих на них, похожими на мрачные декорации с привидениями.
Часов после десяти взошло солнце осветившее жалкие лачуги бедняков на южном берегу Темзы и стены дворцов в Вестминстере. Толпы любопытных, несмотря на середину рабочей недели, потянулись в сторону Уайт-холла. Помост для казни Короля, назначенной на два часа, выстроенный за одну ночь, красовался посередине большого пространства, постепенно заполняемого людьми. Ряды копейщиков, с длинными страшными пиками отделяла помост от толпы. На площади стоял гул тысяч голосов, бегали и толклись под ногами крикливые дети, а их отцы и матери стояли в ожидании великого события переминаясь с ноги на ногу...
Король проснулся рано, обессиленный ночными кошмарами. Нехотя встал с постели и камердинер помог ему одеться. Умывшись и попив кофе, он подошёл к камину погрел зябнущие руки, сел в кресло и стал читать Библию, Евангелие от Матфея, главы в которых описывалась смерть Христа. Часто, отвлёкшись от чтения Чарльз, долго и неподвижно смотрел на потрескивающий огонь, на язычки пламени, серо-оранжевые, в свете наступившего дня. Поёжившись он приказал принести ему вторую теплую рубашку, не спеша одел её и наглухо застегнув камзол, вновь сел. Охранник приставленный к нему Полковником Томлинсоном, казалось совсем не мешал ему, о чём - то сосредоточенно думать. Точнее, Король не замечал его, погружённый в трагические переживания всего происходящего.
До последнего дня он надеялся , что Смутьяны не посмеют его казнить , что помощь и освобождение вот-вот наступят. Ещё три дня назад, когда ему зачитали страшный приговор, он ждал и надеялся, что верные ему люди спасут его от смерти...
И только сегодня ночью он осознал, что жить ему осталось всего несколько часов.
Вместо страха, вдруг появилось равнодушие и беседуя с кардиналом Юксоном, своим духовником, он много говорил о судьбе невинно осуждённого Иисуса Христа, вспоминал тяготы походной жизни , предательство и эгоизм придворной челяди, передавал через кардинала советы и наставления семье, которая была в изгнании, в Голландии.