— Тут мог быть и бриллиант. Камень застрахован?
— Думаю, да. Не в этом дело. — Лялька была в отчаянии, она едва сдерживала слезы. Внезапная пропажа казалась платой за поддельное дружество, на фальшивую личину, которую она надевала в присутствии Кейти. Ведь это было ее обручальное кольцо. И его утрата неожиданно оказалась такой тяжкой.
— Тут дефект в одной из лапок, — сказала Кейти.
— Да-да. Теперь вижу.
Кольцо было куплено двадцать лет назад в Брайтоне. Алекс стоял между Кларой и Лялькой и держал их за руки. Как большой сильный брат. Красивый. Только-только вернулся из пустыни. После войны, да, это было после войны, но пляжи все еще опутывали проволочные заграждения, кажется, так. Она только и смогла вспомнить, как они втроем, пошатываясь, шли вдоль этих заграждений, пьяные от пива и молодости, вдыхая запах морских брызг и водорослей. Шли и смеялись. Сколько тогда было Кларе? Никак не больше пятнадцати. И когда Алекс увидел ювелирную лавку, они — все трое — притихли и стали смотреть. Нелепая покупка. Он истратил все, что было в бумажнике, до последнего фунта, и потом ему пришлось добираться до своей части автостопом.
— Посмотри, какое свечение там, внутри, — сказала Клара.
— Ты не думаешь, что оно вульгарное? Такое большое.
Без сомнения, такого большого кольца на Брюер-стрит ни у кого не было. Там в основном были в ходу кольца с осколками бриллиантов.
— Разве может такой камень быть вульгарным?
Клара, еще такая молодая и совсем не завистливая. Лялька вспомнила, как Клара расцеловала их обоих.
— Будьте счастливы, — сказала она. — Да как вам не быть счастливыми, вы такие красивые.
— Да ты меня не слушала, — рассердилась Кейти.
5
— Надеюсь, вы не ждете от меня благодарности. Мне там очень понравилось. В тюрьме.
Несмотря на усталость и легкие синие тени под глазами, скуластое лицо девушки сохранило привлекательность. Белые губы, волосы — блеклые нити. Она оглядела длинную комнату с высокими окнами, бархатными портьерами, восстановленной лепниной и удобными диванами и сказала довольно развязно:
— Да уж, навели вы здесь лоск, нечего сказать.
— Сожалею, если эти изменения вас огорчают, — сухо ответил Мендес.
— С чего бы? Из-за матери, что ли? — Она рассмеялась. — Сука она. А что стало с мебелью из ее спальни?
— Думаю, она где-то в доме, — Мендес почувствовал неловкость. — Если эта мебель вам нужна…
— Вот уж нет. Просто интересно, вы тоже падки на все эти рюшечки и завитушки? А кухню вы перестроили?
— Можете посмотреть. Она не сильно изменилась.
— Здесь изменился звук, — пробормотала она. — Нет прежней гулкости. Ага, вижу: стал ниже потолок, да? — Она продолжала озираться. — А откуда идет тепло?
— Из-под пола.
— А отсюда сохранился выход на террасу? Можно взглянуть?
Не ожидая разрешения, она раздвинула тяжелый занавес. Снаружи было облачно и темно. Стекло, сквозь которое она смотрела, превратилось в черное зеркало. Пожав плечами, она отступила назад. Теперь комната заняла место отражения: картины и фарфор, казалось, повисли среди деревьев в темном пространстве, обогатив его и согрев.
— Дом, — сказала она недовольно, — ну почему богачи всегда хотят переделать дом под себя? Все семьи отвратительны. Родственники так и норовят растерзать друг друга.
— Вот я и живу один.
— И все же не можете удержаться, чтобы не устроить все, как вам удобно. — Она засмеялась. И хихикала довольно долго, что звучало нелепо.
— Но камин вам хотя бы понравился? — спросил Мендес. Камин был предметом его гордости, он нашел его в обветшавшем деревенском доме к западу от Вовенарга.
— Тут придраться не к чему.
— Не слишком изукрашен?
— Нет, я же сказала — к камину не придерешься. Просто вещи никогда меня особо не трогали.
— Что не мешало их красть, так? — спросил Тобайас.
Весь разговор он просидел молча. Она резко повернулась к нему, вся — враждебность, но опустила глаза под его холодным пристальным взглядом.
— Мне надо принять ванну, — сказала она. — Моя сумка у вас? Или в машине?
— Ее отнесли наверх.
Она указала на стену над камином:
— Вы вернули Фрагонара.
— Ваш брат его продал.
— Наверняка вас надул.
Тобайас усмехнулся:
— Я позволил ему подумать именно так.
— Вот ведь говнюк, а? — спросила она между прочим. — Точь-в-точь как мой папаша. Думаю, теперь вам понятно, почему моя мать не очень-то дорожила жизнью.
— Мне понятно, что она многим рисковала ради других, — сказал Мендес.