Зугбир усмехнулся и вновь принялся ворошить угли в очаге. Оба его собеседника в изумлении смотрели на него.
– Так значит, Джучибер жив? Может быть он в плену? – возбуждённо заговорил Содохай.
– Ни духи, ни боги не открыли мне этого,– ответил Зугбир.– И я не говорил, что он жив. Я сказал лишь то, что никто кроме табгаров не видел его мертвым и что я не доверяю их словам. Только и всего.
– Но почему вы с Нёкуном никому не рассказали об этом?
– Потому что тогда бы их обвинили в колдовстве и злом чародействе,– ответил за шамана Мутулган.– Тревожить дух умершего нельзя, ибо это может привести к большой беде.
Зугбир согласно кивнул головой, подтверждая слова тысяцкого.
Дальнейшему разговору помешали шум и топот копыт, раздавшийся возле самой юрты. Содохай вскочил на ноги и направился к выходу, спеша узнать, что там ещё произошло. Но не успел он дойти до двери, как входной полог откинулся, и в проёме показалась голова караульного десятника.
– Есен-Бугэ убит! – взволновано выпалил он.
– Как это убит? – от неожиданности Мутулган-багатур приподнялся на постели.– Чего плетёшь? Ты пьян, что ли?
– Только что из Дунгара прискакали воины. Говорят, что нойон Арвед захватил их курень. Тысяцкий Есен-Бугэ получил рану и умер у себя в юрте.
– Кто прискакал? Веди сюда.
– Внимание и повиновение.
Десятник исчез за дверьми юрты, выскочив наружу. Через несколько мгновений он вернулся с двумя воинами. Зайдя в юрту, они встали у порога.
– Да пребудет с вами Покрытая Шерстью с Острым Клыком,– поздоровался один из них. Второй, с раздувшимся на скуле кровоподтёком, лишь только приветственно поднял руку.
– Кто вы? Рассказывайте! – нетерпеливо спросил Мутулган, вглядываясь в мрачно насупленные лица обоих воинов.
Те, назвали свои имена и звания, а потом по очереди принялись сбивчиво рассказывать о том, что произошло в курене Дунгара. Присутствующие слушали их рассказ в молчании, не перебивая и не переспрашивая, и только когда они закончили Мутулган-багатур спросил:
– А что же Нейва?
– Она осталась с телом отца,– ответил один из воинов.– С ней ещё женщины. Мы слышали, как один из сотников Арведа запретил своим людям её трогать.
– Прости, воевода, но что прикажешь делать? – раздался от входа голос начальника караула.
– Оповести сотников. Пусть подымают своих людей,– приказал Содохай.– Поскачем в Дунгар и…
– Нет! – оборвал сына Мутулган-багатур.– Не нужно. Размести прибывших и усиль караулы. Это всё.
– Внимание и повиновение,– произнёс десятник и скрылся за пологом.
– Отец!? – Содохай резко повернулся к Мутулган-багатуру, но тот сидел, уставив неподвижный взгляд в сторону. Было видно, что он обдумывает какое-то очень важное решение.
– Ты был прав,– наконец нарушив своё молчание, обратился тысяцкий к Зугбиру.– Надо уходить. Но уйдёт Содохай, а я останусь.
– Я не брошу тебя, отец,– упрямо мотнул головой молодой человек.
– Молчи и слушай, что я говорю. Я не только старший в нашем роду, но и ещё твой воевода. Утром ты заберёшь всех домашних, возьмёшь своих самых преданных тебе друзей и уйдёшь из куреня. За меня не бойся. Никто не станет позорить своё имя, убив больного старика, ибо тогда не видать им места тысяцкого, как своих ушей.
– Прости меня, доблестный Мутулган-багатур, но твои слова звучат глупо,– заметил шаман.– Мало ли стариков умирает во сне? Или ты думаешь, что нить жизни человека можно оборвать только при помощи стали?
Мутулган-багатур ничего не ответил на слова Зугбира, ибо отвечать было нечего. Шаман, как всегда, был прав. Старый воевода осознал всю тщетность своих надежд.
– Содохай, ступай, прикажи нашим, чтобы собирались в дорогу,– глухим от волнения голосом он приказал сыну.– Утром мы покинем курень.
– Ну, а я уйду сейчас,– произнёс Зугбир, поднимаясь на ноги.– Вели дать мне провожатого через караулы,– обратился он к Содохаю.
– Куда ты пойдёшь? – спросил его Мутулган-багатур.– Да ещё в такое время?
– В Дунгар. Всё равно туда позовут кого-нибудь из шаманов для совершения похоронных обрядов. Да заодно пригляжу за Нейвой, чтобы никто не обидел девчонку. Так что за неё не беспокойтесь.
Уже стоя возле двери, он обернулся и, внимательно оглядев отца с сыном, многозначительно произнёс на прощание: