Ревун опускал отчаянно сопротивляющуюся девицу под воду раз за разом. Он окунал её с головой и прекратил это занятие только, когда та совсем перестала трепыхаться. Тогда он, ухватив её за подмышки, вытащил бесчувственное тело на берег. Могучий белояр тяжело дышал, поглядывая на неподвижно распростёртое тело. Надо же какая здоровая, а он уж боялся, что не сдюжит.
Ревун взял верёвку, предназначенную для вязания нарубленных сучьев, и принялся связывать лежащую в беспамятстве девицу. Потом поймал жеребца Нейвы и взвалил тело поперёк седла. Затем взяв коня за поводья, повёл его в курень.
Первым его увидал один из молодых подмастерьев. У отрока округлились глаза, когда он увидел Ревуна в мокрой, перепачканной кровью одежде, ведущего на поводу коня с распростёртым поперёк седла телом. На его изумлённый возглас из кузницы выглянул один из молотобойцев, а затем показался и сам Чулун.
– Кто это тебя так? – спросил хозяин, показав на страшный рубец, пересекавший лицо Ревуна.
– Вота,– сказал он, бросая повод. Кровь запеклась, и слова давались белояру с трудом.– Девка бешенная. Ни с того ни сего на меня набросилась. Еле скрутил.
– Это же Нейва. Дочь тысяцкого Есен-Бугэ,– узнал связанную один из старших подмастерьев.
– Что с ней?
– Ничего. Яз её в речку немного окунул, чтобы в себя пришла.
Чулун нахмурился, махнул рукой, и двое его людей сняли девушку и принялись распутывать верёвку. Потом они осторожно подняли тело и отнесли в юрту к женщинам. Между тем мастер подошёл к Ревуну и стал оглядывать его рану.
– Дело серьёзное. Надо бы за знахарем послать али за кем-нибудь из шаманов. Ну-ка, пойдём.
Хозяин отвёл Ревуна в тень под один из навесов и усадил на чурбак. Он взял лежащий тут же бурдюк, из которого кузнецы утоляли жажду, и поднёс устье к губам белояра.
– Пей, давай,– велел он.
Ревун с трудом несколько раз глотнул кислого дуга. У него поднялся жар и начало немного лихорадить.
– Может, ты ей что-нибудь обидное сказал? Или сделал чего? Смотри – она дочь тысяцкого.
– Ничего яз ей не делал,– мотнул головой Ревун.– Тесал бревно, как ты велел. А тут, откуда не возьмись эта девка скачет. Не токмо меня, коня-то своего совсем изувечила.
Чулун посмотрел на одного из подмастерьев. Тот отошёл в сторону, потом вернулся и кивнул головой. Что же, белояр, кажется, говорил правду. Но всё же он холоп, посмевший поднять руку на вольного человека. Ладно, если бы это был кто-то из мужчин. Так ведь женщина, да к тому же дочь самого Есен-Бугэ. Как теперь поведёт себя воевода Дунгара? По закону он мог потребовать головы Ревуна, а кузнецу не хотелось ссориться с ним. Э-эх, был бы жив Хайдар! Можно было пойти бы к хану и всё рассказать.
– Секира, секира моя там осталась,– бормотал Ревун.
– Поди-ка уложи его возле юрты,– велел Чулун подмастерью, а сам пошёл к женщинам узнать, не опамятовала ли Нейва.
Нейва очнулась от осторожного прикосновения. Чья-то ладонь ласково гладила её по голове, а женский голос, что-то тихо шептал. Потом она услышала шорох одежды. Женщина, сидевшая рядом с ней, встала и ушла. И тогда Нейва открыла глаза. Было темно. Она лежала в чьей-то юрте, укрытая до самой шеи мягким пуховым одеялом. Из-за полога, отделяющего спальное место, доносились голоса.
– Девочка спит,– услышала Нейва женский голос.– Как она?
– Да с ней-то всё в порядке,– произнёс низкий мужской бас.– Цела, целёхонька, токмо обеспамятовала. Так бывает, когда воина или воительницу охватывает священная ярость. А вот работнику твоему придётся один день, а то и все целых два полежать на кошме. Мясо до кости просекла.
– Я послал за её отцом,– сказал другой мужской голос.– Как ты думаешь, мудрый Иргиз, может послать кого-нибудь в святилище за кудесниками?
– Не надо,– ответил обладатель низкого баса.– Я хоть и не старший шаман, но скажу тебе сразу – бесы здесь не причём. Вот если бы девчонка была одержима, тогда дело другое.
– Что ж она так-то на людей бросается? Так ведь и убить можно.
– Не знаю. Мой тебе совет: пусть Есен-Бугэ сам разбирается со своей дочерью.
Нейва тут же вспомнила всё, что произошло накануне. Она закусила губу и, натянув на лицо одеяло, затряслась в рыданиях. Только хозяйская кошка, улёгшаяся рядом с ней на подушку, стала единственным безмолвным свидетелем её слёз.