Такие препятствия, как встретившаяся на пути скала или колючий кустарник не пугали его, ибо он воспринимал их как неотъемлемую часть этого мира, в котором жило его бренное тело. Потому-то ему удавалось преодолевать их легко и непринуждённо, вызывая у тех, кто смотрел на него со стороны, чувство удивления. Таких, как он поклонявшиеся Мизирту тайгеты и орхаи называли святыми отшельниками.
Обычно караульные возле куреней или аилов, встречали его не очень-то приветливо, принимая шамана за бродягу или нищего попрошайку. Мало того, что Зугбир предпочитал обходиться без лошади, совершая свои длительные путешествия пешком, так ещё вид старого залатанного халата и стоптанные дырявые гутулы вызывали у них подозрения. Конечно, это когда у него были хоть какие-то сапоги, так как в большее время года Зугбир предпочитал ходить босиком, научившись у гейрских шаманов впитывать силу земли.
Но на этот раз оба караульных встретили его почтительными поклонами, едва он приблизился к ним на два десятка шагов. Столь необычное поведение воинов объяснялось просто: старейшина каядов Нёкун, что и сам был шаманом, почувствовал его приближение и прислал кого-то предупредить дозорных. Его догадку подтверждали чёткие отпечатки лошадиных копыт на земле, ведущие в курень.
Зугбир махнул рукой, осеняя благословлением воинов, и продолжил свой путь. Нёкун ждал его недалеко от коновязи посреди куреня. Это был кряжистый, пожилой человек лет пятидесяти, с крупной головой, плотно сидевшей на могучей шее. Перо горного орла, увенчивающее его шапку, указывало на его достоинство старейшины.
– Да будет на тебе и твоих родичах благословление Рыси-Прародительницы,– подняв правую руку, приветствовал его Зугбир, остановившись за добрый десяток шагов от старейшины каядов.
– И тебя пусть она не обойдёт своей милостью,– соблюдая обычай, ответил Нёкун.– Проходи, будь моим гостем.
Нёкун встал и показал рукой на свою юрту. Цепкий глаз Зугбира обежал жилище старейшины каядов и на мгновение остановился на увядшем цветке огнецвета, воткнутом в одну из жердин, составлявших каркас юрты. Иной бы не заметил этого, или не придал значения, но Зугбир понял, что Нёкун крепко бережёт свой покой. Незваному гостю тут нечего делать.
Внутри юрты царил прохладный полумрак. Зугбир, оставив свой посох у порога, прошёл и уселся у самого очага.
– Что-то раньше ты не садился возле огня,– заметил зашедший следом Нёкун.
– Времена меняются, и мы вместе с ними,– примирительно ответил Зугбир. Старейшина хмыкнул и уселся напротив него.
– Зачем пожаловал? – спросил он. Спрашивать о деле вот так прямо сходу, даже не предложив положенного обычаями гостеприимства угощения, было грубостью, если не сказать оскорблением. Но и хозяин, и его гость давно знали друг друга и потому не отвлекались на пустопорожние разговоры, ибо оба одинаково умели ценить время и слово.
Зугбир хотел было ответить, но раздавшийся за спиной шорох заставил его насторожиться. В дальнем углу юрты сидела маленькая внучка Нёкуна. Девочка напевала колыбельную, играя в «дочки-матери» с кошкой, которую она замотала в кусок холстины и теперь убаюкивала, пытаясь заставить её спать. Бедное животное мученически таращило свои зелёные глаза, терпеливо перенося всё, что ему было положено в качестве человеческого детёныша.
– Она нам не помешает,– произнёс Нёкун, подвигая чашу с кумысом своему гостю.
– Дозорные предупреждены, цветок огнецвета над входом, ребёнок с кошкой в юрте,– задумчиво проговорил Зугбир.– Наверное, и сыновья в полном вооружении где-то поблизости. Ты мне не доверяешь?
– Что поделать,– пожал плечами старейшина каядов,– это ты верно подметил: времена меняются. Слыхал, как умер нойон буниятов Иргиз-хан?
– Нет, а что?
– Говорят, что он умер от горячки. Прошлой зимой на охоте он погнался за косулей и нечаянно провалился в полынью на Илане, напротив урочища Двугорбой сопки. Хотя за день до этого мы со старейшиной хаберхедов проезжали там по льду.
– Лёд мог подтаять,– заметил Зугбир.
– Это вряд ли,– покачал головой Нёкун.– Вспомни сам, какие морозы стояли всю зиму. Но не это смутило меня, а то, что у покойника почернело лицо.
– Хочешь сказать, что его отравили?
– Нет. Иначе бы знахари сразу бы распознали яд. Шаман, которого призвали камлать над Иргиз-ханом, бежал из его юрты как от степного пожара.
– Во-он оно как…– протянул Зугбир, догадываясь, что имел в виду его собеседник.– Думаешь, что среди нас завёлся ядачи-колдун?
– Я бы так не думал, если бы после этого меня самого дважды не пытались убить. Причём один раз, когда я приехал на похороны Иргиз-хана, с помощью заклятого оберега, подброшенного одному из моих людей. Во второй раз кто-то наслал морок удушья. Простому шаману это не под силу, и потому-то сейчас у меня нет веры никому. Да ведь и ты думаю, наверняка пожаловал ко мне не запросто так…