Нёкун умолк. По выражению его лица Зугбир догадал, что ходить вокруг да около не имело смысла. С ним надо было быть откровенным.
– Я хочу узнать про льдистое серебро,– выложил он прямо в лоб.
– А-а, вот ты о чём,– Нёкун в задумчивости поскрёб подбородок.– Да-а видать нынче многим оно понадобилось…
– К тебе приходил Эренцен? – напряжённым голосом произнёс Зугбир.
– Эренцен? – недоумённо переспросил Нёкун,– он-то тут причём? Хотя понятно,– догадавшись, он покачал головой.– Нет, не он.
– Тогда кто же?
Нёкун ответил не сразу. Он снял висевший над углями очага медный кумган и разлил содержимое по двум маленьким чашкам. Юрту заполнил душистый запах чабреца.
– Тебе, наверное, ведомо, что я посылал людей в Хорол за железом? – вопросил он. В ответ Зугбир утвердительно прикрыл веки.
– Ну, так вот,– продолжил Нёкун, бережно возвращая чайник на место.– Они вернулись ни с чем. Поэтому-то, в конце концов, я не утерпел и поехал сам. В Арк-Орде, на торговом майдане я встретил тайгетского шамана-проповедника по имени Ирахар. Он поведал мне, что залежи гамелита, как они называют льдистое серебро, в Тайгетаре иссякли, а новых никто найти не может. Ещё он поведал о том, что тайна гамелита сокрыта в сделанной из него же дощечке или пластинке. Она волшебная и якобы на ней оживают и появляются знаки-руниры. Не знаю, можно ли верить его россказням или нет, но мне показалось, что он лжёт.
– Он не лжёт,– отозвался Зугбир.
– Вот как? – удивился Нёкун.– Значит, ты тоже что-то знаешь об этом…
– Потому-то я и пришёл к тебе. Чулун рассказал мне, что перед войной с ченжерами вы с ним ковали оружие из льдистого серебра, взятого у Хайдара. И ещё про то, что шаманы приходили к нему, прося оставить немного гамелита для приготовления снадобий, но всё что у него было, пустили в плавку.
– Да-а,– задумчиво протянул каяд,– было такое…
– И только ту самую пластину с рунирами он вам не отдал. Она осталась у Хайдара. В своё время он забрал её вместе с остальными вещами у погибшего тайгетского воеводы, что некогда жил в его курене. Дайсан, кажется…
– Я помню его,– кивнул Нёкун.– Человек, наделённый духом Рыси. Очень сильный. Но про пластину я ничего не знаю. О ней я услыхал от того проповедника веры Мизирта, что встретился мне в Арк-Орде, а теперь и ты говоришь о том же…
– И что же поведал тебе этот тайгет? Что он говорил про пластину?
– Говорил, что в незапамятные времена, какой-то их, то ли шаман, то ли отшельник, получил откровения от ихнего тайгетского бога. Дабы сохранить их для потомков, он написал их на десяти пластинах, отлитых из звёздного серебра в полторы ладони длиной и с ладонь шириной, толщиной же в треть пальца. Посреди на каждой пластине выбиты знаки-руниры, в которых заключена божественная сила. Если знать, как ими пользоваться, то они могут перетекать, словно вода и изменять свои начертания, после чего вновь застывают. И каждый раз, когда это происходит, руниры открывают новое знание тому, кто сможет их прочитать. Заклинания, записанные на пластинах, якобы могут открыть лёгкий вход в незримый мир духов. Об этих пластинах давным-давно все позабыли. Ещё он упоминал, что кроме него, её ещё ищут один из его соплеменников и ченжерские жрецы какой-то ихней богини. Вот и всё. Лучше ты мне ответь: а с чего это вдруг, эти пластины понадобились тебе, да и остальным нашим шаманам? – полюбопытствовал Нёкун.– Да и ты откуда проведал о ней?
– Мне было видение,– ответил Зугбир.– Видение, ниспосланное самой Рысью-Прародительницей.
– Да, ну? – недоверчиво прищурился Нёкун.
– Я знаю, что ты, как посвятивший себя служению Далха-Коту не веришь в подобные вещи, но на этот раз так и было. Нам с тобой ведомы многие уловки тех, кто дурачит простаков, но скажи, разве в делах и разговорах с тобой я хоть раз прибегал к ним?
Нёкун задумался, пытливо поглядывая на сидящего напротив него собеседника.
– Нет,– вынужден был признать он.– Сколько я тебя знаю, такого за тобой не водилось. Со мной ты был достаточно честен, и я тебе верю.
– Я был за Челенгрой, в стойбище у одного из гейрских шаманов-травников, когда это произошло…
– Наверное, накануне ты хорошенько хлебнул отвара из мухоморов? – усмехнувшись, заметил Нёкун.