Бывший первосвященник Тайгетара даже оторопел, услышав сказанное молодым коттером. Тот удивлял его всё больше и больше. Но, будучи опытным спорщиком и проповедником, он тут же взял себя в руки. Он не стал торопиться с ответом.
– Наверное, ты сказал во многом справедливые слова,– вдумчиво произнёс Кендаг.– Но, если бы всё заключалось только в спорах, чья вера лучше. Пойми, в отличие от ченжеров мы не стремимся подмять под себя весь мир. Нам было бы довольно наших гор. Шестипалые же хотят покорить все земли и народы вокруг себя. Не просто покорить – а вынуть из них душу, убить мысли, выжать все соки во имя своих богов! Жаль, что ты не знаешь, как они поступили с кулбусами, чей народ изнывает под их ярмом уже более шести сотен лет, с тех самых пор как образовалась Империя Феникса. Впрочем, скоро ты сам всё увидишь и во всём разберёшься…
Когда Кендаг закончил говорить, он повернулся на бок, устраиваясь поудобнее, давая понять, что разговор окончен. Джучибер ещё некоторое время сидел в неподвижности, глядя на остывающие угли, потом он присыпал их песком и тоже стал укладываться спать.
Закрывая глаза, тайгет думал о своём спутнике. Он ощутил, что его нынешние доводы были довольно-таки неубедительны для степняка. И хотя последнее слово осталось за ним, он всё же чувствовал какую-то неудовлетворённость, если не сказать сомнение. Где-то в глубине его души рождался спор. Спор с самим собой.
[1]Ванарх – чин удельного правителя у ченжеров.
Глава 5
Ревун сидел на толстом обрубке бревна, лежащем посреди большого просторного сарая, в котором хранились заготовки для пик, копий и стрел. В руках у него был нож с коротким и широким лезвием и кусок деревяшки. Белояр резал себе новую ложку, вместо старой, у которой треснуло держало.
После того, как Ревуна выпороли плетью, ему пришлось целых четыре дня отлеживаться в одной из юрт. Хозяин, чувствуя свою вину, велел ухаживать за ним как за собственным сыном. Ревун не осуждал Чулуна за то, что тот так и не сумел сдержать данного ему слова, но и доверять перестал. А впрочем, и у своих не всегда правды добьёшься, что же говорить о чужих? Холоп, он везде холоп.
В сарае стоял густой запах смолы и древесных опилок. Недалеко от Ревуна, среди брёвен и прутьев, лежало несколько длинных суставчатых бамбуковых палок, предназначенных для изготовления пик. Иногда, чтобы занять голову и отвлечься от накатывающей тоски по родине, он пересчитывал коленца, дивясь их длине и крепости. Но их было мало, не более десятка, ибо древки из ченжерского бамбука были редкостью.
В Баргу бамбук привозили тайгетские купцы. Потому-то обычно древки копий и пик коттерские мастера изготавливали из ясеня или клёна, а на стрелы шли сосна и берёза. Сначала неошкуренные брёвна и ветки год-два сушились здесь, после чего Чулун с подмастерьями снимал с них кору, и подвешивал в кузнице у дымогона под самой крышей. От дыма древесина коптилась и приобретала крепость. Потом брёвна осторожно кололи на бруски, выбирая из них наиболее ровные, прямослойные без сучков и свили. Полученные заготовки гладко обстругивали, после чего ровняли и чистили песчаником.
Запах дерева напомнил Ревуну о его родном доме, находившимся там, где-то далеко на закат солнца, за сотни, а может быть и тысячи поприщ отсюда, в лесах на берегу тихой Званки. Вспомнился покойный дед Вышата, что учил его, совсем юного, ремеслу древодела. Отец, в простом островерхом шишаке и красным щитом, навсегда уходящий из дома, чтобы лечь костьми в степях Суходолья. И лишь лица матери он почему-то никак не мог вспомнить.
Мягкие, осторожные шаги заставили его очнуться от дум. Повернув голову, он увидел стоящую у дверей Нейву. Девушка держала в руках маленький, плотно закрытый глиняный узкогорлый горшочек.
– Я… я тут вот принесла тебе немного настоя огнецвета,– проговорила она, старательно отводя в сторону глаза и боясь встретиться с ним взглядом.
Белояр лишь коротко кивнул и, опустив голову, снова принялся резать ложку. Нейва растеряно потопталась на месте. Девушка прекрасно осознавала, что у него есть все причины не разговаривать с ней. Сначала она, а потом её отец пустили ему кровь. Причём пролили её не в бою. У коттеров платили жизнью и за меньшее оскорбление. Может быть, у его народа сходный обычай. Она не знала, что ещё может сказать ему, и потому молчание затянулось.
– Тогда с тобой поступили несправедливо. Я благодарна тебе за то, что ты избавил меня от позора. И знаю, что виновата перед тобой за всё, что произошло. Я хотела бы, чтобы ты не держал на меня сердца…