Пострадавший перестал стонать. Поднял голов и как-то очень вдумчиво и печально посмотрел на Апофиуса.
- …Что никак не более двух секунд, - закончил тот.
И, подав руку несчастному, поднял того на ноги.
- Голова прошла? – участливо спросил Сергей (на всякий случай, как бы невзначай, прикрыв ладонью лицо).
Контролёр кивнул в ответ.
И произнёс хрипло:
- Чего это я? Отключился вроде… От жары, наверное, духота… А вот…
Он склонил голову и с удивлением посмотрел на покрытую бурыми пятнами рубашку.
Ладонью как-то неуверенно и осторожно похлопал по люб.
- Ударился… А фуражка где?
- Ничего не помнит, болезный! – и Апофиус хлопнул в ладоши.
Платок в руках его тут же исчез, оставив после себя лишь лёгкий синий дымок.
- Это ерунда. Лёгкая амнезия. Пройдёт минут через пять. По земному времени. А фуражка…
Апофиус протянул пострадавшему роскошную, с золотым шитьём, генеральскую фуражку, неведомо как оказавшуюся в его руках.
- Вот тебе головной убор. И ещё…
Откуда-то из-под подкладки фуражки дух извлёк золотую цепочку.
- Держи! Всё держи!
Он сунул оторопевшему контролёру подарки.
- Кожа зарастёт. К вечеру следов не останется. А рубашку в прачечную снеси. Непременно снеси! Если после стирки на ней проступят тайные знаки, то проживёшь сто сорок лет. Если не проступят, то сто пятьдесят. Пока!
И тронул Сергея за плечо.
- Пошли! Наша станция…
Сергей заметил, что электричка и в самом деле заметно сбавила ход, и вот-вот замелькают уже за окном перронные ограждения, таблички и надписи.
Вяло и медленно он поднялся (краем глаза успев заметить, что раненый контролёр, надев генеральскую обнову, удивлённо крутит пальцами поблёскивающую цепочку) и на подгибающихся ногах пошёл вслед за духом.
В тамбуре у дверей, обсасывая энергично погасшую сигарету, стоял серьёзный дядька.
Дядька глянул на духа оценивающе и, подмигнув, спросил:
- Из «Моссада» родом?
Дух кивнул в ответ.
- Больно удар хорошо поставлен, - сказал дядька.
Голос его прозвучал неожиданно тепло и отчасти даже как-то задушевно.
Дух ничего ему не ответил.
Сергей тоже промолчал. Дядька был ему неприятен.
Электричка остановились. Двери раскрылись и двое исследователей искривления ментального пространства вышли на перрон подмосковной станции.
4.
Илья Григорьевич Савойский, директор крупной, но отнюдь не стремящейся к публичности юридической компании, вечернее совещание топ-менеджеров проводил в разбойничье-весёлом настроении.
Именно такая, отчаянная и циничная радость, наводила самый большой ужас на подчинённых.
Если Илья Григорьевич просто был мрачен и вяло пытался доводить сотрудников до белого каления мелкими придирками и не слишком хорошо продуманными унижениями, это было вполне терпимо. Работники, конечно, демонстрировали душевную боль от нанесённых начальником ран, но делали это лишь повинуясь служебному долг и корпоративной этике, подлинной боли при том не чувствуя.
Если директор был в настроении просто радостном, радостном без затей, то это уж было опасней. В такой настроении Савойский часто напивался, подчас ополовинивая бар в служебном кабинете и иногда продолжая буйный пир в офисной сауне.
После чего он искал общения, буйным монстром бродя по офису и хватая сотрудников за разные интимные места, не разбирая пола и возраста. Комплименты, которые он при этом отпускал, могли бы оскорбить даже самого раболепного и циничного подлеца, ещё на заре жизни окончательно изжившего чувство собственного достоинства.
Собственно, только таковые, самые закалённые, с мозолистой душой, и рисковали в опасное это время показаться Савойскому на глаза.
Остальные не решались.
Хотя стимул показаться на глаза был: в просто весёлом состоянии Савойский подписывал документы, перечитывая их лишь дважды.
В трезвом же виде на ознакомление с самой распоследней и никчёмной бумаженцией он обычно тратил не менее трёх часов (секретарь Ниночка, замученная шефом девица невротического нрава, утверждала, что причиной тому является дремучая малограмотность шефа и ничего более).
Самое же страшное начиналось тогда, когда Илья Григорьевич Савойский был трезв и весел.