«Психологию» вспомнил Размахин.
И посмотрел на подследственного с жалостью.
- Ты не мудри, подписывай, - посоветовал он Любанину. – А сказки про летающих человечков, которые тебя в лесу преследовали, будешь рассказывать адвокату. Или психиатру, если суд на твои бредни поведётся и экспертизу назначит.
- Но они же летали! – воскликнул Любанин.
И поводил листком из стороны в сторону, пытаясь изобразить полёт.
- Над деревьями неслись! И не человечки вовсе! Детины здоровенные, головорезы!
- Антенны были у них на головах? – уточнил следователь.
Любанин посмотрел на него недоумённо.
- Антенны? Какие антенны? Зачем?
- Для приёма сигналов из космоса! – крикнул Леонтий и спрыгнул с подоконника. – Я на природу хотел полюбоваться, на двор внутренний. Чудесная клумба у нас во внутреннем дворе, прямо сердце радуется. Так нет, ты мне настроение решил испортить!
И, подойдя вплотную к подследственному, заорал та, что оглушил сам себя:
- Подписывай!
Любанин, вздрогнув, схватил ручку и расписался на последней строке.
- И расшифровку! И дату!
Любанин послушно написал и то, и другое.
Отдал бумажку следователю.
- Хороший ты мужик, - похвалил его Леонтий.
И обнадёжил:
- Это ничего. На свободу выйдешь, жизнь сразу наладится. Может, профессию какую в лагере приобретёшь…
И хохотнул, довольный своим остроумием.
Потом вызвал конвоира и отправил подследственного в камеру.
Посланец Савойского был прав. Сердце в ту ночь у Любанина стучало беспокойно. И очень погано было на душе.
Корил он себя за слабость и, лёжа под нарами, ворочался с боку на бок. Ворочался до тех пор, пока ненароком разбуженный им сокамерник не пнул его пребольно в бок.
После чего Любанин страдал и беспокоился тихо.
10.
А вечером того же дня, с коллегами за рюмкой сидя, рассказывал со смехом Размахин о странном подследственном.
Те дивились фантазии человеческой.
«И придумает же!» говорили сыскари, качая головами.
И посмеивались.
До той поры, пока Размахин не стал живо и в красках описывать ночь лесу по версии подследственного.
- Пьян был до помрачения! – уверенно говорил Размахин. – Кто на трезвую голову на ночь в этот лесопарк полезет? Да в тех местах, только со стороны Гольяново, на прошлой неделе два трупа нашли. Так вот, на лесной тропинке, и валялись. Точно, опился или дряни какой-нибудь нажрался, вот в лес и занесло. В дождь… И холодина той ночью была какая! У меня н даче листья на яблоне словно кипятком ошпарило – пожухли. А это в такую погоду завалился спать вроде, и дела ему нет до холода с дождём. А потом, говорит, фары его осветили. Яркие такие! Ага, ксеноновые, типа!
И Размахин повертел пальцем у виска.
- Крутые среди ночи, в дождину, в лес заехали! И не жалко им было джип свой! Бред какой-то!
Услышав о крутых в лесу, следователь Голубев заметно напрягся и, оставив в сторону недопитую рюмку, рассказ стал слушать с необыкновенным интересом.
А Размахин расходился всё больше и больше, перемешивая фразы с дурашливым хихиканьем.
- Вышли четверо, вроде, из машины. И баба с ними какая-то. Как он говорит: «лунная»… Хрю!
Размахин вытер рот.
- Не понял, что за лунная. Светилась, что ли? Стало быть, пятеро вышли. Но он говорит: типа, четверо и лунная. И чёрт бы с ними! Так нет, он давай наблюдать. Пинкертон лесопарковый! Так эти четверо вынесли чего-то завёрнутое. В брезент, вроде. Он решил, что тело. Трупак, типа. И тут…
Размахин вытер слёзы.
- Умора! Андерсен отдыхает! Земля, говорит, расступилась и какая-то яма образовалась. Да что там яма, провал целый! И эти четверо злодеев труп в яму кинули, а оттуда – сноп искр. Прямо полыхнуло! Хре-хре-хре!
Размахин затрясся в приступе смеха.
- Сказочник датский! А земля потом сомкну… Хре-хре-хре!
- Ты бы лучше у него спросил, - веско заметил один из оперативников, - где он травку берёт и куда потом прячет. Может, у него там в лесу мешок зарыт. Пацаны ещё найдут, всю школу окурят.
Размахин отмахнулся.
- Это не по нашей части! Этим пусть наркоконтроль занимается.
Голубев встал, подошёл к Размахину и тронул его тихонько за плечо.
- Лёня, в коридор… На минуту!
Леонтий посмотрел на него удивлённо, на коньяк – с сожалением, но застолье всё-таки оставил и пошёл в коридор вслед за Голубевым.
Он знал, что Борис упрям до крайности и, если уж пристал с чем-то, то в покое не оставит и вечер испортит занудством своим обязательно.