Дети Сатурна
Серия «Ревизор Роскосмоса»
Алексей Ракитин
Пророк твердит, что мы ещё глухи
И кроме чистых помыслов и веры,
Мы к звёздам понесём свои грехи
И сновидений мрачные химеры…
(Дж. Бруно «Постижение бесконечного»,
перев. А. Ракитин)
© Алексей Ракитин, 2018
ISBN 978-5-4493-6006-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Хуже незваного гостя
Перед тем, как аппарель отвалилась вниз, открывая мне дорогу в переходной отсек, я успел бросить взгляд в иллюминатор. На огромный фисташково-жёлтый диск Сатурна и десятки его фантастически-тонких изящных колец, напомнивших мне в тот момент то ли струны огромной арфы, то ли гигантских размеров разноцветные обручи на талии экзотической танцовщицы в Гоа. Огромная планета в эти минуты отбрасывала черную тень на часть колец, отчего казалось, что огромный их сегмент кем-то откушен или отрезан колоссальными ножницами. Это невиданное зрелище стоило того, чтобы им полюбоваться! Думаю, что в ближайшую тысячу лет человечество ничего более впечатляющего не увидит при всём желании…
Аппарель заняла своё крайнее положение и я, оттолкнувшись от поручня, подался вперёд. За спиной услышал реплику бортового компьютера, произнесённую неотличимым от натурального женским голосом: «Перелёт успешно завершён. „Скороход-десять“ прощается с вами и желает успеха вашей миссии.»
Несколько секунд ушли у меня на то, чтобы в состоянии невесомости преодолеть переходной отсек и едва я приблизился к входным воротам «Академика Королёва», раздался другой голос, теперь уже вкрадчивый мужской баритон: «Переходной отсек открывается. Вас встречает командир операционной базы „Академик Королёв“!»
Огромная планета отбрасывала черную тень на часть колец, отчего казалось, что огромный их сегмент кем-то откушен или отрезан колоссальными ножницами. Это невиданное зрелище стоило того, чтобы им полюбоваться!
Щёлкнул замок, и три лепестка входных ворот раздвинулись, освобождая проход. Передо мной буквально в паре метров оказался Королёв, только пока ещё не академик, а линейный штурман первого класса, командир орбитальной операционной базы. Нельзя сказать, чтобы он стоял, поскольку ноги его пола не касались; он висел в невесомости точно также, как и я. За спиной командира на двести восемьдесят метров тянулся Главный Коридор станции, едва освещаемый бледным светом энергосберегающих ламп.
— От лица личного состава операционной базы и себя лично приветствую вас на борту. — бодро брякнул командир, видимо, не особенно задумываясь над смыслом сказанного.
— Можно на «ты»! Здравствуй, Вадим! — я пожал руку старому знакомцу, — Года четыре не виделись?
— Четыре точно… со времени приёма у Президента. Ты, никак, поседел?
— Не боятся седин капитаны… — ответил я словами старой студенческой песни нашей Академии.
— Ведь столь долго они не живут! — тут же подхватил Вадим. — Но мы-то живее всех живых!
Мы пожали руки и ткнулись локтями — это специфическое приветствие космонавтов, привыкших проводить много времени в невесомости. Мы медленно поплыли вдоль Главного Коридора, прочь от переходного отсека. Вадим Королёв двигался вдоль поручня с одной стороны коридора, я — вдоль противоположного. В левой руке я держал свой бронированный кейс, единственный багаж, взятый с Земли. Этот кейс имел ценность, пожалуй, даже большую, чем моя собственная жизнь. Если не в моих собственных глазах, то в глазах моего руководства уж точно!
— Что же это получается, ты добрался в наши унылые дебри за сто восемьдесят часов полётного времени? Не могу поверить — у нас так быстро не летают! Это же Сатурн, это более семидесяти световых минут от Земли! — Вадим, как и положено радушному хозяину заполнял вакуум неопределенности чепухой и разговором ни о чём.
— Теперь летают, привыкай, брат. Я примчался на «Скороходе-десять», там такую фишку с псевдо-гравитацией замутили — это просто за гранью фантастики! Я когда читал техзадание на проектирование, не верил… когда читал техническое описание готового изделия — не верил! И даже сейчас, уже после полёта, не могу поверить… До десяти миллионов в час разгоняется за сорок часов — это просто феерия какая-то! Разгон и торможение по сорок часов, ещё сотня часов — на десяти миллионах… — лаконично пояснил я.