Другое дело золотые прямоугольники с сеточкой!
Положив обратно в контейнер странные артефакты — всё равно пропасть отсюда они никак не могли! — я запустил ранцевый двигатель и отправился в неспешный полёт по периметру зала. По мере моего движения фонари разгоняли тьму и я увидел сначала одно отверстие в стене, затем — второе, потом — третье. Они напоминали окна, в том отношении, что не достигали пола, а располагались в девяноста пяти сантиметрах выше. Каждый из проходов имел квадратное сечение со стороной сто пять сантиметров. Внутренняя поверхность ходов была идеально гладкой и не имела никаких обозначений. Насколько можно было судить, все три отверстия углублялись в тело спутника на шесть метров и далее поворачивали под прямым углом направо, налево и вниз. «Вниз», разумеется, относительно моего «верха», в принципе, я мог вполне перевернуться, так что эти понятия в условиях почти отсутствующей гравитации были очень и очень относительны.
Я недолго размышлял над тем, надлежит ли мне отправиться в один из этих ходов. Я ведь и так уже был замурован заживо, что со мной могло произойти ещё? В конце концов, не гулять же мне вокруг девятого «Ацтека» в ожидании того момента, когда у меня закончится воздух в скафандре или порошковое топливо в ранцевом двигателе!
Поэтому я без особых раздумий нырнул в один из трёх ходов — тот, что был центральным. Разворачиваться в тоннеле со сторонами сто пять сантиметров в «тяжёлом» скафандре было поначалу довольно проблемно, но потом я приноровился ориентировать плечи по диагонали прохода и стал проходить повороты почти без соударений. Я преодолел один поворот под прямым углом, потом — второй, потом — третий. Навигатор рисовал на стекле моего шлема проделанный путь и я понял, что отдалился от большого зала, в котором находился «Ацтек», в общей сложности на двадцать один метр. Тут коридор внезапно окончился и я понял, что очутился в невысоком, но широком и длинном зале. Свет фонарей не достигал дальних стен, но отражался от потолка и пола, увеличивая общую освещенность. Осмотревшись, я понял, что место это очень необычное. Передо мной находился широкий проход, по обе стороны которого располагались многочисленные… даже не знаю, что именно — короба или ложементы — в которых стояли золотые рамки с сеточками, во всём подобные тем, что я видел в контейнере у входа. Короба эти были сделаны из того же материала, что пол и стены, поднимались прямо из пола и имели длину более трёх метров. Для вертикальной установки золотой пластины в каждом таком коробе имелись особые пазы, сделанные очень аккуратно и точно в нужный размер. Я вытащил одно из золотых изделий, а потом вернул его на место — золотая рамка двигалась в пазах легко, практически без трения, но в входила в пазы очень плотно, зазор оказался минимален.
Я попытался понять, что именно мне напоминает увиденное зрелище. На ум пришли два сравнения, совершенно несхожих, но каждое точное по-своему. Первым и, пожалуй, более очевидным, оказался пчелиный улей с множеством рамок для сот. Тому, кто видел внутренность улья, сравнение это будет понятно без лишних объяснений. Другой образ оказался более экстравагантным. Мне вспомнилась поездка в составе студенческой группы в Пулковскую обсерваторию, во время которой нам были продемонстрированы стеклянные пластины с негативами фотографий звёздного неба, сделанными ещё в девятнадцатом веке. Пластины эти хранились аналогичным образом в коробках с пазами. Хотя, конечно, размеры не шли ни в какое сравнение с тем, что я видел сейчас перед собой.
Не все короба в этом длинном зале оказались заполнены. В некоторых находились лишь по несколько пластин, в других — вообще ни одной. Но имелись и такие, в которых пластин было очень много, многие десятки. Я попытался понять, сколько же может находиться золота в этом месте и не смог этого сделать ввиду невозможности определить более или менее точно размеры помещения. Только стало ясно, что речь должна идти о многих и многих сотнях или даже тысячах тонн.
Не включая двигатель, я, отталкиваясь одними руками, поплыл вдоль вереницы коробов, казавшейся бесконечной. Сначала я пытался считать их ряды, точнее, делал это по давно выработавшейся привычке фиксировать количество однотипных предметов, однако, на третьем десятке понял бессмысленность этого занятия. Тьма отступала от меня, а вместе с этим свет моих фонарей выхватывал всё новые и новые короба, тянувшиеся не только вперёд, но и уходившие в даль по обе стороны прохода.