Хрясь! падение было стремительным, но даже не болезненным, по крайней мере в ту секунду я боли не испытал. Мне удалось худо-бедно сделать кувырок и вскочить на ноги, голова слегка кружилась, но не сказать, чтобы сильно. Во всяком случае, я был готов продолжить обсуждение интимных отношений моего собеседника с убитой женщиной.
— Ты что такое творишь?! — рыкнул я нелюбезно и, пока Завгородний освобождался от «обвязки», сноровисто дважды отоварил его кулаком в голову. На самом деле, бил я не очень сильно, поскольку задачи покалечить его не имел, скорее — вразумить.
Но удары мои лишь раззадорили собеседника. Он выскочил из кресла и резко двинулся на меня, я бы сказал, что он прыгнул — но прыгнуть в магнитных ботинках, вообще-то, весьма проблематично — нет, он просто подался на меня всем телом и тут я понял, что обострение пошло нешуточное. Встретил я Андрея ударом ноги «на противоходе», руководствуясь двухвековой практикой русского шотокана — когда на тебя прут буром, встречай пыром! Давно замечено, что удар внешним краем стопы в печень способен резко изменить намерения нападающего… Андрей «сел» на мой магнитный ботинок всей массой и, думаю, это было больно! Но удар не остановил моего нелюбезного собеседника и через долю секунды мы уже полетели клубком на монолитный настил палубы. Я был быстрее и несколько раз чётко уложил свой кулак слева в челюсть нависшему надо мной противнику. Я — переученный левша, мне под левую руку не попадай, убью хоть в Марьино, хоть в Купчино, хоть на орбите Сатурна… Конечно, скафандр сильно ограничивал быстроту реакции и амплитуду движений, но зато добавлял удару импульс, поскольку вовлекал в движение значительную массу. Так что хотя мы и казались похожими на медвежат панды, на самом деле удары и травмы обещали оказаться нешуточными!
Три раза я чётко приложил кулаком слева челюсть Завгороднего и тот не мог этого не заметить. Даже если бы его челюсть была из чугуна, чугун бы треснул… Но в какой-то момент он ловко заблокировал мою левую руку своей правой и запустил пальцы под посадочное кольцо моего шлема, явно подбираясь к шее.
— Какого хрена ты ко мне пристал? — прохрипел Завгородний. — Если есть вопросы из-за Людмилы, так и спрашивай Людмилу!
Тут ему удалось вцепиться двумя пальцами мне под челюсть, даже не знаю, как это у него получилось, ведь зазор между челюстью и посадочным кольцом был очень невелик, не должны были туда пролезать пальцы в перчатке космического скафандра. Но — пролезли! Вот же-шь беда…
Я понял, что ближайшие секунды грозят мне серьёзной травмой горла, возможно, разрывом сонной артерии или переломом подъязычной кости… Даже и не знаю, от чего же именно я хотел бы умереть. В этом списке мне ничего не нравилось.
— Я бы спросил Акчурину, но она умерла, — прохрипел я и вцепился в правую руку Завгороднего в попытке сорвать его пальцы с моего горла.
Но через долю секунды он сам ослабил хватку и словно бы отстранился от меня.
— Я не понял… что? как? — пробормотал он.
— Всё ты, придурок, понял! — я толкнул нависшего надо мной Олега в грудь. — Слезь с меня… устроил тут борьбу в «октагоне», понимаешь ли.
Мы отвалились друг от друга — Завгородний откатился в одну сторону, я — в другую. Красные, злые, тяжело пыхтящие.
— Нет, я не понял! — глупо повторил Андрей. — Как ты сказал? Что произошло с Людмилой?
— Она умерла, я тебе ответил! Сейчас проводится следствие, поэтому данная информация не подлежит оглашению. — строго ответил я. — Если где-то кому-то брякнешь лишнего, посажу тебя в карцер и первым же транспортником отправлю на Землю, в «Лефортово». Под землю, в настоящий каземат!
— А у нас на станции есть карцеры? — Завгородний как будто бы даже удивился.