— Ему Баштин отдал и сказал поздравить меня. Прохор так и сказал, когда бутылку извлёк, дескать, выполняю поручение Александра Сергеевича, поздравляю тебя и… вообще…
Признаюсь, тут я немного озадачился. Подобного ответа никак не ожидал. Никакой связи между руководителем Экспедиции №1 Баштиным и Прохором Урядновым я провести не мог. Это означало то, что я как минимум многого не знал.
— Александр Сергеевич частенько спонсирует подобным образом чужие дни рождения? — я постарался сформулировать вопрос так, чтобы в нём не сквозила желчь.
— Первый раз! Вообще первый! — Холодов воззрился на меня с непередаваемым изумлением, с таким видом, словно это я, а не Коперник, предложил гелиоцентрицескую систему мира. — Никогда прежде такого не было… Судите меня, голову рубите, но я от сказнного не откажусь. Никакого спиртного мы прежде от Александра Сергеевича не получали и не распивали. И впредь не будем, клянусь!
— Хорошо, хорошо. — я постарался успокоить собеседника. — Никто никому голову рубить не станет, обещаю! И под суд отдавать — тоже.
Пожав Михаилу руку и расставшись почти дружески, я отправился в свою каюту. Сказать, что чувствовал я себя озадаченным, значило ничего не сказать. Я получил ответ, который никуда не вёл и, в сущности, был совершенно бесполезен с точки зрения проводимого расследования. Баштин не имел ни малейшего отношения к нападению на меня, поскольку во время оного сидел в Ситуационном зале в окружении полутора десятков человек. О лучшем alibi и мечтать не приходится. Лучшее alibi в данной ситуации — это сидеть в тюрьме или быть мёртвым…
Вернувшись в свою каюту, я занялся составлением сообщения на Землю. Прежде всего, изложил предположения относительно способа сокрытия или уничтожения «челнока» Йоханна Тимма: ледяной спутник, расплавление толщи льда, опрокидывание корабля и всё такое… Красиво, изящно, необычно — мне самому нравился этот сценарий, я в него уже почти верил. Затем лаконично рассказал о полёте к кольцу Сатурна в корабле Завгороднего, разумеется, сообщил об имевшем место конфликте и заявил категорическое требование не привлекать Завгороднего к ответственности за случившееся. Особо остановился на том, что склоняюсь к мысли о его полной невиновности, хотя и подчеркнул, что отдельные эпизоды его пребывания на операционной базе требуют прояснения. Поэтому подозрения с него полностью не снимаются. Затем кратко сообщил о вербовочном подходе к Татьяне Авдеевой и выдвинутых ею встречных требованиях, которые мне не казались чрезмерными. По крайней мере в той ситуации, в которой я находился. И наконец, объяснил необходимость своего полёта с Юми Толобовой и связанные с этим риски.
А рисков было действительно много. И самый очевидный из них — самоубийство Толобовой в случае её разоблачения. В состоянии паники или гнева она просто-напросто могла таранить любой более или менее массивный объект, что на скорости девяносто километров в секунду означало полное разрушение корабля и мгновенную смерть находящихся на борту. Принимая во внимание, что я должен был лететь в одном корабле с Толобовой, это означало мою собственную смерть.
Такая вот у меня получалась таблица Пифагора. Дважды два — четыре.
Глава 6. Фонтаны Энцелада
На борт «Коалиции-семь» я поднялся уже в «тяжёлом скафандре», имевшем, по крайней мере, теоретически, повышенную защиту при облучении высокоэнергетическими частицами. Межорбитальный челнок лёгкого класса представлял собою упрощённую и сильно уменьшенную версию тяжёлого транспортного корабля и почти не имел керамической защиты, ведь нельзя же было считать таковой лёгкие створки на остеклении кабины да скорлупу в двадцать сантиметров толщиной вокруг неё! Правда, и «тяжёлый скафандр» тоже являлся защитой весьма относительной, скорее, он представлял собою дань протоколу безопасности, нежели настоящую преграду на пути какого-нибудь спорадического потока частиц, занесенного в Солнечную систему прихотью галактических электромагнитных полей. Но без такого скафандра полёт в корабле лёгкого класса был невозможен и выбирать мне не приходилось
Юми встретила меня, лучезарно улыбаясь. Она также была облачена в «тяжёлый скафандр» с открытым в ту минуту шлемом. Места наши располагались рядом, как в самом обычном атмосферном бомбардировщике. Юми в роли первого пилота занимала левое сидение, я же уселся в правое, отведенное для второго пилота. Пока усаживался и подключал периферию, слушал раздраженное бормотание Юми, пытавшейся выяснить у старшего по причальной линии причину перегруза корабля. Дабы положить конец излишнему словоговорению, я негромко пояснил: