Но Юка не плакала.
Ей помогал «смотритель» или «калейдоскоп», как называла его её Кана. В первую неделю Юка просто не расставалась с ним – смотрела каждые пару минут. Потом – реже. Не потому, что ей надоело или она стала меньше думать о Йойки, просто у неё не стало на это времени. Короткие каникулы закончились, и снова началась учёба. Учителя, предметы, книги, новые заботы. Жизнь как будто разом усложнилась.
А Смотритель извещал, что с Йойки всё в порядке. Чаще всего у него было хорошее настроение, иногда Смотритель показывал скуку или наоборот веселье и смех. Всё было хорошо. И Юка знала, что должна радоваться этому. Но почему-то это оказалось неожиданно сложно.
Ни разу за то время, что Йойки провёл в мире людей, у него не было плохого настроения, ни разу он не грустил. В то время как Юка не находила себе места, прислушиваясь к глухой и тупой боли в груди, гнавшей её прочь от дома, от всех тех мест, к которым она привыкла и которые были связаны с Йойки.
Иногда ей казалось, что это несправедливо. Что Йойки легче, чем ей. Потому что он ничего не знает, потому что не ходит каждый день через мостик, по которому они когда-то ходили вдвоём.
У Йойки всё хорошо.
И Юка чувствовала жгучую жалость к себе и тут же начинала ненавидеть себя за такие недостойные мысли, за свою неспособность радоваться за дорогого ей человека.
Радоваться за кого-то оказалось неожиданно трудно. Радоваться за человека, одна мысль о котором отдаётся щемящей болью.
Юке казалось, что за эти два месяца она стала хуже. Стала слабее. Она сама себе не нравилась.
Она несколько раз ходила к Стене и к Воротам. Она продолжала искать ответы, но окружающий мир был по-прежнему глух к её вопросам.
Она подолгу стояла у Стены, приложив ладонь к ледяной чистой поверхности. Она сама не знала, чего ждёт. Мысль о том, что здесь появится Йойки, и что его можно будет увидеть хотя бы издалека, казалась фантастической. Казалась наивной.
Мия однажды сказала ей:
- Тебе скоро четырнадцать, а ты по-прежнему такая же наивная. Может быть, это и хорошо. Но тебе может быть трудно и может быть больно, если тебя вдруг постигнет разочарование.
Наверное, Мия была права. Ведь Юке уже было трудно и уже было больно.
Иногда она даже думала, что, быть может, это хорошо, что они с Йойки сейчас расстались. Им не придётся взрослеть вместе. Ведь взрослеть – это значит меняться, значит расставаться с мечтами и наивностью. Им не придётся наблюдать, как всё, что они хранили, рушится. Им уже не придётся разочаровываться друг в друге.
Эта мысль была страшной. Страшной в своей холодной рациональности. И вместе с тем было в ней что-то предательское и трусливое.
Интересно, каким станет Йойки, когда повзрослеет? И каким он стал уже сейчас? Как изменился за эти два месяца?
По воде прошла лёгкая рябь, и снова всё стихло.
Юка не могла не заметить, что Ённи и Мия теперь уделяют куда меньше времени поискам ответов. Ённи больше не сидел в библиотеке допоздна над толстыми фолиантами, Мия перестала высказывать свои предположения и предложения, они почти не пользовались быстрой голубиной почтой.
Юку это неприятно удивило и отдалило от друзей. Ведь она была уверена, что они с ещё большим рвением бросятся помогать ей.
Но теперь она уже ни в чём не была уверена. Теперь она уже ждала того дня, когда Ённи и Мия осторожно и с виноватыми улыбками на лицах посоветуют ей быть разумнее и остановиться.
Теперь Юка видела, что они с самого начала не очень верили в возможность перейти Стену. В душе они уже простились с Йойки навсегда, преодолели эту боль и решили жить дальше. И Юка не могла винить их за это желание. Но почему-то винила.
Ей стало тяжело находиться рядом с ними. Потому что их было двое, а она – одна. И уже ничего не будет, как раньше.
Но что она сможет теперь одна?
У Йойки всё хорошо.
Так стоит ли вообще продолжать бороться? Стоит ли разрушать его новую, так хорошо складывающуюся жизнь? Стоит ли врываться в его мир, который теперь действительно его. Это его дом. И двери этого дома для Юки закрыты. Так стоит ли стучать в эти двери? Ведь тому, кто за ними, хорошо и без неё.
Вода была чистой и спокойной. Вода отражала небо, становилась продолжением неба. Вода не давала ответов.
Вода была тихой.
*
Йойки сидел у окна и смотрел на падающий снег. В кабинете было холодно, и тусклый свет из окна падал на длинные пустые столы. До Йойки долетал монотонный звук голоса учительницы, но мальчик почти не вслушивался.
Он совсем не таким представлял себе первое занятие в художественной школе. Он всё думал: «Ну сколько можно болтать о том, что и так уже давно известно? Когда мы уже начнём рисовать?».
Учительница болтала ещё какое-то время, а потом, наконец, дала им задание. Все сразу кинулись к своим карандашам и мольбертам и сделали сосредоточенные и задумчивые лица. Кто-то тут же начал чиркать грифелем по бумаге. Но Йойки не торопился начинать. Ему хотелось сначала увидеть мысленным взором то, что он собирался нарисовать. Увидеть до мельчайших деталей тот результат, который он хотел бы получить. Работу можно начинать только тогда, когда точно знаешь, к чему идёшь, какой цели добиваешься.
Учительница пожелала им успехов и вышла в соседнюю комнатку. Йойки оглядел кабинет. Здесь почти никого не было одного с ним возраста. В основном на пару лет старше, потому что Йойки сразу приняли в старший класс. Сначала он обрадовался этому, но теперь думал, что радоваться, в общем-то, нечему. Потому что вряд ли он сможет с кем-то здесь подружиться. Все будут считать его «мелким» и смотреть свысока.
Но тут взгляд Йойки остановился на девочке в дальнем углу кабинета. Её тёмные волосы были собраны в хвостик, и Йойки сразу подумал: «Как у меня». Девочка неторопливо водила карандашом по бумаге. Её лицо показалось Йойки необыкновенно печальным. «Ей примерно столько же лет, сколько и мне», - подумал Йойки.
Вдруг девочка словно почувствовала на себе чей-то взгляд и посмотрела на Йойки. Йойки тут же отвернулся, смутившись, и начал ожесточённо рисовать. Он решил больше не смотреть на эту девочку до конца занятия. И действительно скоро Йойки увлёкся рисунком и перестал думать о чём-либо, кроме того, что делал. Вскоре вернулась учительница и прошлась между рядами мольбертов, помогая ученикам, подсказывая, подправляя.
У мольберта Йойки она надолго остановилась и всё молчала и молчала, пока Йойки не начал волноваться. Ему начало казаться, что он что-то делает не так. Но учительница сказала:
- Хорошо. Очень хорошо. Продолжай, всё правильно, - и ушла.
Йойки лишь пожал плечами и продолжил.
В конце занятия они устроили просмотр и разбор полётов. Кому-то учительница указывала на ошибки, кого-то хвалила. А когда очередь дошла до работы Йойки, она снова сказала: «Хорошо. Очень хорошо». Йойки уж было подумал, что больше ничего вразумительного от неё не дождётся, но учительница добавила: «У тебя оригинальное видение мира. Очень интересная работа». Йойки поймал себя на том, что прослушал, как зовут учительницу.
В самую последнюю очередь она отметила работу той девочки, что привлекла внимание Йойки в начале занятия. Ей она говорила что-то про выбор цвета и, кажется, осталась очень довольна её рисунком. Йойки снова не вслушивался в слова учительницы. Он просто смотрел на рисунок девочки, которую учительница называла Тио. Тио была молчаливой и всё такой же грустной, а её рисунок был прекрасен. Йойки впервые поймал себя на том, что не может оторвать взгляд от работы своего сверстника. За свою жизнь он успел привыкнуть к тому, что сверстники рисуют куда хуже его. Сейчас же он проникся к маленькой Тио с её волшебными и как будто сияющими изнутри красками необыкновенным уважением.
Когда просмотр закончился, и всё начали собираться домой, Йойки набрался смелости, подошёл к Тио и сказал: