Юка была даже у Стены. Спустя примерно две недели после того, как Юка поселилась в этой холодной квартире, она решила снова сходить к Стене. Ей почему-то показалось, что Йойки может прийти туда снова. Она отчаялась искать его у широких и вечно закрытых дверей бесчисленных художественных школ или у бетонных грязных подъездов, когда ей казалось, что она увидела кого-то похожего на Йойки. Юка следила за людьми, впивалась в них взглядом, её сердце замирало и вздрагивало, когда она видела как будто Йойки. Но это всякий раз оказывался не он.
В один из таких дней, когда «как будто Йойки» снова оказался чужим человеком, Юка пошла к Стене. Её измученная усталая душа трепетала на ледяном ветру, как наколотая на иглу бабочка, и она кусала губы, чтобы не пролить скопившиеся где-то в горле слёзы, но они душили её, пока Юка упрямо шла к Стене. Она ненавидела Стену такой сильной ненавистью, на которую, как ей казалось раньше, она вообще не была способна.
Юка быстро нашла Стену. Дорога к ней словно была выжжена на карте её сердца, и Юка никогда не сбивалась с пути.
В тот день Стена предстала перед Юкой не в том обличии, к которому девочка успела привыкнуть за четырнадцать лет жизни на другой стороне. В тот день Стена была белой, как падающий снег, и за ней абсолютно ничего не было видно, словно Стена покрылась непроницаемым паром или погрузилась в туманное облако. Юка не видела мира иенков. Он тоже закрыл от неё свои двери.
И кругом было так пусто, и, конечно, Йойки не приходил. И тогда Юка из последних сил ударила по Стене и ощутила тупую боль в кулаке. Эта боль отрезвляла, не давала заплакать и сдаться. И Юка била Стену до тех пор, пока на костяшках пальцев не заалела кровь, а на плечи не навалилась смертельная слабость.
И тогда Юка отдышалась и пошла обратно. В свою холодную пустую квартиру.
И Юка уже не чувствовала боли и отчаяния, она чувствовала только усталость. Ей хотелось уснуть, а проснуться уже рядом с Йойки. И чтобы он сидел и улыбался и смотрел на неё так, как смотрел всегда в особенные моменты, когда никого больше не было рядом с ними. И чтобы он наклонился к ней и прошептал с усмешкой:
«Ну что, уснула? Уже вечер на дворе, а ты всё спишь. У меня есть шоколадка. Хочешь чаю?».
И Юка заплакала бы и взяла его за руку. Она сказала бы: «Знаешь, мне приснился такой ужасный сон. Я так рада, что проснулась».
А Йойки сжал бы её руку и сказал: «Это всего лишь сон. Не бойся. Я здесь».
Но дни шли один за другим. И каждый раз Юка просыпалась одна.
Йойки не было.
*
На столе в куче были разбросаны рисунки акварелью и карандашные наброски. Йойки стоял над этой горой собственных творений и с мученическим видом перебирал работы, что-то откладывая, а что-то сваливая в кучу.
- Ну за что мне это? – вопрошал он. – Я не вижу среди них ничего достойного! Лучше бы мы разбирали твои картины!
Сидящая в кресле Тио только улыбнулась. Длинная чёлка падала ей на глаза и оттеняла ресницы, отчего те казались длиннее и гуще, а глаза из серо-голубых превращались в тёмно-синие.
- Но ведь это выставка твоей семьи, Йойки, - сказала она мягким спокойным тоном. – Было бы странно, если бы туда попали мои рисунки.
- Но с этой выставкой столько проблем! И вообще, я не хочу выставляться! Я не считаю свои работы достаточно хорошими, чтобы показывать их на выставке… А вот твои картины…
Но Тио не дала ему договорить:
- Разве ты не мечтал стать художником? – спросила она. – Я считаю, что тебе очень повезло, ведь ты ещё так молод, а уже выставляешься. Благодаря известности твоей семьи, твои работы тоже увидят в широких кругах. Это поможет твоей карьере. Я бы на твоём месте радовалась, а ты только брюзжишь. Понимаю, ты нервничаешь, но побольше уверенности в себе, Йойки.
Йойки вздохнул. Отложил рисунки и присел на стул.
- Но я не хочу такой известности, - сказал он. – Не хочу, чтобы обо мне потом говорили, что я прославился только потому, что мои родители – известные художники. Не этого мне всегда хотелось.
- Никто не будет так говорить. У тебя своеобразный талант, Йойки. Ты не просто баловень богатеньких мамы и папы. Конечно, завистники могут сказать что угодно, и у тебя их будет много на твоём творческом пути. Я советую просто не обращать на них внимания.
- Ох, не знаю… – Йойки совсем помрачнел. – Похоже, у меня творческий кризис.
- Глупости. С чего ты взял? Ты сейчас рисуешь хорошо, как никогда.
- Не знаю… Не знаю.
Йойки действительно не понимал, что с ним происходит. На него вдруг навалилась страшная усталость, словно что-то тяжёлое падало на его плечи и придавливало Йойки к земле, не давало распрямить спину.
Ему казалось, что он уже не может рисовать с таким же вдохновением, как раньше. А когда было это «раньше», Йойки не мог вспомнить.
Ему казалось, чего-то важного не хватает в его работах. В магическом «раньше» это что-то ещё было, а теперь уже нет. Иногда у Йойки вообще не было желания рисовать. Он делал это просто по привычке, просто потому, что надо было, просто потому, что от него этого ждали. И это пугало его больше всего.
Всего этого Йойки не мог сказать Тио. Для этого у него не хватало слов, не хватало сил описать то непонятное давящее чувство в груди, которое не давало ему дышать и рисовать, обвиваясь змеей уродливого неясного страха вокруг его мечты.
Тио поднялась с кресла, подошла к сгорбившемуся на стуле Йойки и положила руку ему на плечо.
- Не переживай, - прошептала Тио. – Мы вместе со всем справимся. И выставка пройдёт хорошо, вот увидишь.
- Да… Я очень надеюсь на это. Спасибо, Тио. За то, что поддерживаешь меня.
Какое-то время в комнате было совсем тихо. Казалось, если прислушаться, можно услышать, как за окном неспеша падает снег.
А потом раздался звонок в дверь. Он разорвал задумчивое спокойствие комнаты и выдернул Йойки из его невесёлых размышлений. Йойки обрадовался. Должно быть, это пришли Ким и Клаус.
Друзья накануне пообещали помочь ему выбрать работы для выставки. Йойки важно было мнение людей, не связанных с искусством и не рисующих.
Румяные с мороза и как всегда шумные мальчишки ввалились в комнату Йойки, немного смутились при виде Тио, но тут же расслабились и начали оттаивать, пока Тио пошла готовить для всех горячий шоколад.
- Знаешь, Йойки, мы ведь не очень во всех этих делах разбираемся, - заговорил Ким, потирая озябшие руки одна об другую. – И вообще, нам все твои рисунки нравятся. Но мы без понятия, что понравится этой твоей художественной публике…
- Поэтому мне и важно ваше мнение, - сказал Йойки. – Просто постарайтесь выбрать самое лучшее на ваш взгляд, идёт?
- Оке! Положись на нас, Йок! – и Ким притянул к столу бледного и робкого Клауса со словами: - Ну же, не спи! Включайся в процесс! Ты же слышал, наше мнение для него важно!
Смущаясь, Клаус тоже подступил к столу с рисунками и нерешительно взял в руки один из них. Так повелось, что в их компании Клаус был ведомым, а Ким – ведущим. Ким был боевым мальчишкой, смелым и решительным, не трусящим по пустякам, не раздумывающим долго. Он обладал хорошими организаторскими способностями, был ярко выраженным лидером во всём. Все идеи, хорошие и дурацкие, всегда принадлежали ему. Они рождались в голове Кима мгновенно и всегда были подобны ярким вспышкам, во время которых глаза Кима загорались, и он вскрикивал: «А давайте сделаем вот что!»
Клаус во всём был его противоположностью. Тихий и чересчур стеснительный он был словно тенью Кима, всегда следующей за ним и участвующей во всех затеях своего «хозяина». Вместе они составляли странный дуэт. Сложно было сразу определить, что у них может быть общего, и что их двоих объединяет. Но, наверное, это что-то всё-таки было, потому что Ким, при всей своей напористости, никогда не забывал про слабое здоровье Клауса и старался не втягивать друга в рискованные переделки, беря все опасности на себя. Они хорошо ладили друг с другом.