На обратном пути с кладбища он завернул в контору — одноэтажный домик в тылу кладбищенской церквушки. В сумеречной комнате за деревянным барьером сидела благообразная старушка. На барьере разложены были книги, православные календари, план–карта кладбища. Такая же карта, только увеличенная, висела на стене. За спиной у старушки стояли низкие шкафчики со множеством выдвижных ящичков — картотека.
— Здравствуйте, — сказал он, кланяясь.
— Бонжур, мсье, — отозвалась старушка.
— Вы не говорите по–русски? – удивился он.
— Но, мсье, — покачала она тщательно причёсанной головкой и добавила: — Хотя я и русская по происхождению.
Он улыбнулся ей понимающе и, перейдя на французский, спросил, не известно ли администрации кладбища что‑либо о родственниках похороненного здесь господина Туроверова.
— Мы не сообщаем сведений о родственниках, — сказала старушка вежливо, но твёрдо.
— В таком случае… могу ли я оставить вам некоторую сумму для приведения в порядок его могилы?
Старушка кивнула. Знает ли мсье номер могилы? Он не знал. Старушка укоризненно покачала головой и раскрыла лежавший прямо перед ней толстый журнал. Перегнувшись через перила, он стал следить за её сухим пальцем, скользящим вниз по странице, в углу которой значилась большая лиловая буква «Т». Страниц с этой буквой было несколько, и фамилия Туроверов оказалась ближе к концу. Дойдя до неё, старушка опять кивнула.
— Силь ву пле, мсье.
Он уже протягивал ей заранее приготовленную стодолларовую купюру. Она жестом попросила его подождать, пошла к стоявшему отдельно от картотеки шкафчику, порылась там и подала конверт.
— Прошу вас, мсье, надпишите своей рукой, кому и для чего вы предназначаете эту сумму.
«Для ухода за могилой г–на Туроверова Н. Н. Номер такой‑то…» — написал он по–французски.
Не хочет ли мсье указать, от кого это пожертвование? Он смешался. Ни фамилия его, ни генеральское звание не имели для такого случая ровно никакого значения. Он подумал и дописал: «Человек из России». Старушка торжественно приняла конверт, понесла в тот же отдельно стоящий шкафчик и заперла его на ключ. Пока она это проделывала, он успел ухватить глазами последнюю графу туроверовской строки в оставленном раскрытым журнале. Графа эта касалась, по–видимому, наличествующих в живых родственников; ему показалось, что там написано «Ирина». Он купил у старушки книгу «60 лет русской эмиграции» Никиты Струве и план–карту кладбища и распрощался.
— Мерси, мадам.
— Мерси, мсье.
Возвращаясь электричкой в Париж, он все думал, кто может быть эта Ирина. Внучка? Младшая дочь? Может, она живёт где‑нибудь далеко, или вовсе не во Франции? А может, это вообще никакая не родственница? Между этими мыслями мелькнуло вдруг сомнение: пойдут ли оставленные им деньги по назначению, или… Но он тут же устыдился и стал смотреть в окно на аккуратные домики парижского предместья с красной черепицей на крышах и неизменной геранью на крохотных балкончиках. Милая картина. Какие‑то птицы, разглядеть которых он не мог, неровной стаей летели некоторое время параллельно поезду, а потом поднялись выше и исчезли из поля зрения.
Минуло полгода. И случилось так, что снова пришлось ему ехать в Париж. В составе наполовину обновлённой делегации, которая должна была теперь, в октябре, довершить начатые весной дела и переговоры. Как и в прошлый раз, по вечерам он гулял по городу, заходил в музеи и соборы, прокатился даже на специальном пароходе по Сене, любуясь бесчисленными мостами и видом знакомых уже зданий со стороны набережной. И всё время хотелось ему ещё раз наведаться в Сен–Женевьев‑де–Буа. Он даже приглашал с собой коллег, но любителей ходить по кладбищам среди них как‑то не нашлось.
Последний перед отъездом день выдался, как нарочно, холодный и дождливый, но откладывать было уже некуда, и он отправился. На этот раз кладбище было совершенно безлюдным, только в стороне от русских могил, в той его части, где хоронят французов, итальянцев и всех других, кому выпало жить и умереть в Сен–Женевьев‑де–Буа, копошился, несмотря на дождь, кладбищенский служащий: сгребал с дорожек мокрые листья и ссыпал их в тележку.
Он заранее решил, что не станет теперь прогуливаться и разглядывать памятники, а навестит только братьев–кадетов и поэта Туроверова. Припомнив купленную прошлый раз карту кладбища, он мысленно соединил эти два захоронения диагональю, по которой и двигался теперь, сворачивая с одной дорожки на другую.