— Сегодня нет посещений, — бесстрастно отвечает человек.
Но надо знать моего мужа. Ни за что не уступит и уговорит кого угодно. Сходу сочиняет про завтрашний отъезд (на самом деле впереди у нас целая неделя), про то, что «мы так много слышали» и «давно мечтали»… Хозяин кладбища только плечами пожимает, мол, ничем не могу помочь. Хотя вряд ли это подходящее слово — хозяин, должно быть, он – здешний смотритель, а ведёт себя так, будто кладбище – его личная собственность. По всему видно, что посетителей он не любит и предпочёл бы держать ворота закрытыми всегда.
Муж решает зайти с другой стороны.
— Скажите, а правда, что это единственное русское православное кладбище в Европе? – спрашивает он.
— В мире, — поправляет человек по ту сторону калитки.
— Как? – удивляюсь я. – А то, что под Парижем, Сен… Сент.. Жене…
— Там не только русских хоронят, — нарочно громко объясняет мне муж и продолжает допытываться: – А скажите… ведь это здесь захоронены Екатерина Долгорукая, князья Волконские, Юденич?
Кажется, весь этот разговор производит на неприветливого хозяина некоторое впечатление. Позвякивая ключами, он медленно спускается к калитке. И, все ещё надеясь от нас отделаться, предупреждает:
— Но снимать здесь нельзя.
— Что вы! – восклицает муж. – Мы и не думали снимать, так, на всякий случай захватили.
Калитка, наконец, открывается, и мы всходим по высоким, сразу уводящим вбок ступеням, чтобы оказаться в довольно странном месте, меньше всего подходящем для кладбища. Представьте себе узкие уступы холма, на которых рядами расположились высокие каменные склепы, нависающие друг над другом и амфитеатром поднимающиеся вверх над небольшим двориком, из которого кладбище видится все разом – в причудливом смешении белых православных крестов, пальм, берёз и кипарисов. Видя, что мы поражены открывшейся картиной, смотритель кладбища окончательно теплеет лицом и даже удостаивает нас своими пояснениями. У него совершенно неприметное, какое‑то стёртое лицо, его можно с одинаковой вероятностью принять и за русского, и за немца, и за француза, но меньше всего – за француза.
— К Николаю Николаевичу поднимайтесь вот этими ступенями, на самый верх, но имейте в виду, что могила его абсолютно скромная, вы её отличите разве что по надписи, а больше – никаких особенностей.
— Кто это Николай Николаевич? – шёпотом спрашиваю я мужа.
— Юденич, — говорит смотритель. – Вы ведь, кажется, интересовались.
— Да, да, спасибо, — говорит муж и в тон ему продолжает: — А к Катерине Михайловне как пройти?
— Я, пожалуй, провожу вас туда, но… послушайте совета: не спешите, начните осмотр отсюда, снизу, здесь тоже немало интересных захоронений, хотя и не столь знаменитых.
С этими словами он кладёт руку на мраморную плиту склепа, у которого мы как раз стоим, и говорит:
— Вот здесь, например, покоится господин, с которым связана довольно романтическая история…
Тут он преображается и — с неизвестно откуда взявшимся вдохновением — рассказывает нам историю итальянского художника Жозефа Фрисеро, который в 1847 году, будучи в Санкт–Петербурге, влюбился в юную Жозефину Кобервейн, приходившуюся внебрачной дочерью царю Николаю Первому, и увёз её сюда, в Ниццу, где она и стала его женой…
Как, однако, хорошо он говорит по–русски. Пожалуй, даже слишком хорошо. Интересно, кто он такой? Из старых он эмигрантов или из новых?
— Замечательная история! — говорит муж, рассматривая замысловатое надгробие художника Фрисеро. – Только почему же нельзя снимать?
Смотритель наш снова напускает на себя строгость.
— Видите ли, в чём дело. Бывали случаи, когда недобросовестные люди снимали тут без спросу целые фильмы, а потом выпускали их на телевидение, и там оказывалась куча ошибок, неточностей. Это крайне неприятно, это такое, знаете ли, неуважение ко всем к ним, — он делает неопределённый жест в сторону ближайших склепов.
— Что вы, какой фильм! У нас и камера‑то любительская, мы так, для себя, несколько кадров на память.
— На память – извольте, можете снять несколько фрагментов.
Он поднимается с нами по ступеням, попутно давая такие подробные, пересыпанные датами и именами объяснения, что я даже начинаю сомневаться, простой ли перед нами смотритель или, может быть, на этом кладбище держат специальный штат экскурсоводов? И так, беседуя, поднимаемся мы к могиле Екатерины Долгорукой. Над склепом – высокая каменная ротонда, в которую при желании можно даже войти.
— Вот, прошу – княгиня Юрьевская, – говорит наш гид–смотритель, словно представляет не склеп, а живую княгиню. – Вы, вероятно, знаете, что, когда Александр Второй венчался с ней, он своим указом наделил её этим именем. (Муж кивает: знаем, знаем). Под этим именем она и похоронена здесь в 22–м году.