— Там четверо, и все родные у тебя, а моя одна, и как чужая.
Если в этом и было преувеличение, то небольшое, ведь бабушка Софья всю жизнь прожила с нами, а не с ними.
Она была полная, мягкая, уютная, к ней так хорошо было прижаться и поплакать или погреться у неё под боком, или уснуть у неё на руках, слушая её «рассказы из жизни». В детстве мы много разговаривали, я и она. Моих сестёр она уже не удостаивала своими рассказами, да им не очень‑то и хотелось. Теперь они удивляются, откуда я все про всех знаю и помню. Откуда! От бабушки, конечно! Вот она сидит, прислонившись спиной к тёплой печной стене, смотрит на меня бесконечно любящими глазами и рассказывает. А я сижу у неё в ногах на маленькой скамеечке, подперев ладошками щеки, а локотками упёршись ей в колени, укрытые поверх байкового халата длинным фартуком, и слушаю. Бабушка рассказывает мне про деда Бориса, которого я никогда не видела.
— Дедушка твой красивый был, — говорит она с неодобрением, с давней своей досадой на дедушкину красоту.
— А он какой был, большой? – спрашиваю я (даже фотографии дедушки не сохранилось почему‑то).
— Не, небольшой, маленький, такого роста, как ваша мама.
Наша мама роста среднего, папе она едва достаёт до плеча. Сама бабушка и того меньше.
— А волосы у него какие были? Чёрные?
— Не, не чёрные, такие рыжеватые.
— У–у… Разве это красивый?
— А то! У него бородка была, знаешь, какая красивая, аккуратная такая, он её каждый день понемножку ножницами подстригал…
Вообще‑то, о дедушке Борисе она вспоминала редко, а когда вспоминала, всегда чему‑то про себя усмехалась. Никогда я не слышала, чтобы она о нём всплакнула или вслух пожалела. Наверное, она его совсем не любила.
Они приходились друг другу родственниками, но не кровными. Мачеха дедушки Бориса была её родной тётей. Эта тётя в своё время вышла за вдовца с тремя детьми и родила ему ещё одного, четвёртого сына. За старшего своего пасынка, Бориса, она и сосватала впоследствии племянницу. Бабушке было, наверное, лет 19, когда её выдали, потому что в 20 она уже родила нашу маму. С кем ей повезло, так это со свекровью, все‑таки родная тётка. А младший из трёх деверей одновременно приходился ей двоюродным братом. Благодаря этим родственным переплетениям, бабушку в семье мужа не обижали, но вот сам он…
Иногда, рассказывая про дедушку Бориса, бабушка намекала, что он был большой любитель «поухаживать за женским полом». Когда я стала старше, она однажды выразилась более определённо:
— Дедушка твой был хороший… блядун!
Сказано было со вздохом не прошедшей за 30 с лишним лет обиды. Нет, наверное, она его все‑таки любила. Может, это он её не любил? Заставили отец с мачехой, он и женился, а любить не любил. Представить, какой была бабушка в молодости, я никак не могла, а фотографий то ли вообще не существовало, то ли не сохранилось. Но и в старости бабушка Софья была, на мой пристрастный взгляд, очень даже симпатичная. У неё были густые тёмные волосы, на которые седина красиво легла отдельными, тонкими серебряными ниточками, всю жизнь бабушка расчёсывала их на прямой пробор и закручивала на затылке в пучок, который сама называла «кублик». Лицо у неё было в мягких, совсем мелких морщинках, особенно милое и приятное, когда она улыбалась, а улыбалась она почти всегда, когда с кем‑то разговаривала, просто глаза у неё такие были – карие, живые, всегда смеющиеся. Никак нельзя было не улыбнуться ей в ответ. Прибавьте к этому замечательные способности бабушки в области домашнего хозяйства: она необыкновенно вкусно готовила, хорошо шила и была незаменимой нянькой детям. Какую ещё жену нужно было дедушке Борису? Подумаешь, красавец! Маленький, рыжий… До войны он заведовал в Чернигове хлебным магазином, а бабушка Софья была в этом магазине продавцом. Она хорошо и быстро считала в уме и на бумаге, легко читала, а писала со смешными ошибками: «усе» вместо «все» – как говорила, так и писала. Но что вы хотите? Образование её было – три класса церковно–приходской школы.
По характеру же бабушка Софья была типичная клуша, наседка. Мама рассказывала, что, когда дедушку Бориса забрали на фронт, она как села, так и сидела несколько дней, сдвинуться с места не могла, только повторяла всё время:
— Конец усему…