По его мнению, если моя хозяйка не хочет неприятностей, она не пойдет на меня доносить из одного страха, что ее затаскают по допросам; кроме того, ее вскользь брошенная фраза о том, что она отдает должное "студентам", доказывала, что она человек вполне порядочный. Шарль даже сказал, что не стоит огульно осуждать людей. Многие не вступают в борьбу просто потому, что боятся, но это не делает их предателями. Вот и мамаша Дюблан из той же категории. Оккупация не изменила ее жизнь до такой степени, чтобы она стала рисковать ею, вот и все.
– Нужно очень глубоко задуматься, чтобы почувствовать себя действительно живым человеком, - объяснил он, выдергивая из грядки редиску.
Шарль прав: большинство людей довольствуются работой, крышей над головой, недолгим воскресным отдыхом и полагают, что это и есть счастье; они счастливы оттого, что спокойны, а не оттого, что живут! Пускай соседи страдают - пока беда не коснулась их самих, они предпочитают на все закрывать глаза, делать вид, будто зло в мире не существует. И это не всегда можно назвать трусостью. Для некоторых людей сама жизнь уже требует немалого мужества.
– Постарайся хотя бы какое-то время не водить к себе друзей. Это так, на всякий случай, - добавил Шарль.
Мы продолжали молча окучивать грядки - он редиску, я салат.
– По-моему, ты волнуешься не только из-за своей хозяйки, или я ошибаюсь? - спросил Шарль, протягивая мне тяпку.
Я молчал, собираясь с мыслями, и он заговорил сам:
– Однажды сюда пришла женщина. Робер попросил приютить ее. Она была старше меня лет на десять, болела, и ей нужен был отдых. Я сказал, что врачевать ее не смогу, но согласился принять. Ты знаешь, здесь наверху только одна комната, и куда прикажете мне деваться? В общем, нам пришлось спать в одной постели, она с одной стороны, я с другой, а посередине мы клали подушку. Так она провела у меня две недели, и мы здорово развлекали друг друга - рассказывали всякие смешные истории, - в общем, я к ней привык. А потом она выздоровела и в один прекрасный день уехала. Я ни о чем ее не просил, и пришлось мне снова привыкать жить в одиночестве и в тишине. По ночам, когда завывал ветер, мы слушали его вдвоем. А когда ты один, это уже совсем другая музыка.
– Ты ее больше не видел?
– Спустя две недели она постучала ко мне в дверь и сказала, что хочет остаться со мной.
– И что же ты?
– А я ответил, что лучше ей вернуться к своему мужу.
– Зачем ты рассказал мне эту историю, Шарль?
– В кого из наших девушек ты влюблен? Я не ответил.
– Жанно, я знаю, как тяжело одиночество, но это цена, которую должен платить любой подпольщик.
Поскольку я упорно молчал, Шарль перестал вскапывать землю.
Мы вернулись в дом, и Шарль подарил мне пучок редиса в благодарность за помощь.
– Знаешь, Жанно, та женщина, о которой я тебе рассказал, дала мне потрясающий шанс: она позволила любить ее. Это продолжалось всего несколько дней, но для меня, с моей-то рожей, это был царский подарок. Теперь мне достаточно только подумать о ней, и я почти счастлив. Ладно, тебе пора возвращаться, сейчас темнеет рано.
И Шарль проводил меня до порога.
Садясь на велосипед, я обернулся и спросил его: как он думает, есть у меня шанс понравиться Софи, если я увижусь с ней когда-нибудь после войны и мы уже не будем скрываться? Шарль огорченно взглянул на меня, поколебался и с грустной улыбкой ответил:
– Ну… кто знает? Разве только Софи и Робер расстанутся к концу войны. Счастливого пути, старина, смотри не попадись патрулю на выезде из деревни.
Вечером, уже засыпая, я перебирал в памяти разговор с Шарлем. И соглашался с его доводами: пускай Софи будет мне просто верной подругой, так оно лучше. В любом случае мне было бы противно перекрашивать волосы.
Мы решили продолжать акции, начатые Борисом против милиции. Отныне эти уличные ищейки в черных мундирах, те, что шпионили за нами, чтобы арестовать при первой возможности, те, что пытали, те, что наживались на людском несчастье, были обречены на беспощадное уничтожение. И сегодня вечером мы собирались идти на улицу Александра, чтобы взорвать их логово.
А пока Клод лежит на кровати у себя в комнате, подложив руки под голову и глядя в потолок; он думает о том, что его ждет. Потом говорит в пространство:
– Сегодня вечером я не вернусь.
Входит Жак, садится в ногах кровати, но Клод молчит; он проводит кончиком пальца по фитилю, торчащему из бомбы - всего миллиметров пятнадцать, - и шепчет:
– Тем хуже; я все равно пойду.
Жак отвечает на эти слова грустной улыбкой; он ничего не приказывал, Клод сам вызвался провести эту акцию.
– Ты уверен? - спрашивает он.
Клод ни в чем не уверен, но он помнит, что этот вопрос задал мне отец в кафе на улице Сен-Поль… И зачем только я рассказал ему! Вот он и отвечает: "Да".
– Сегодня вечером я не вернусь, - шепчет мой братишка, которому едва исполнилось семнадцать лет.
Полтора сантиметра фитиля - это все равно что ничего: полторы минуты жизни с того мгновения, как он услышит его потрескивание, девяносто секунд на акцию и на отход.
– Сегодня вечером я не вернусь, - твердит брат, - но сегодня и милиционеры тоже не вернутся домой. А значит, куча людей, которых мы даже не знаем, выиграют хотя бы несколько месяцев жизни, несколько месяцев надежды, пока не появятся новые кровожадные псы.
Полторы минуты жизни для нас - и несколько месяцев для других людей, оно того стоит, разве не так?
Борис объявил войну милиции в тот самый день, когда приговорили к смерти Марселя Лангера. Так вот теперь мы должны провести эту акцию хотя бы ради самого Бориса, брошенного гнить в камеру тюрьмы Сен-Мишель. Ведь и прокурора Лепинаса мы убрали тоже ради его спасения. И наша тактика сработала: на процессе Бориса судьи, все как один, отказались от председательства, а назначенные так трусили, что смягчили приговор до двадцати лет тюрьмы. И сегодня вечером Клод думает о Борисе, а еще об Эрнесте. Это придает ему мужества. Эрнест погиб в шестнадцать лет, можешь ты себе это представить? Рассказывали, что, когда милиционеры задержали его на улице, он сделал вид, будто описался от страха, и эти сволочи велели ему расстегнуть ширинку прямо перед ними, чтобы еще больше унизить его; на самом деле у него в брюках была спрятана граната, и он сумел выхватить ее, чтобы отправить этих гадов на тот свет вместе с собой. Клод вспоминает серые глаза паренька, погибшего от взрыва - ему было только шестнадцать.
Сегодня пятое ноября; со времени казни Лепинаса прошел почти месяц. "Я не вернусь, - говорит мой братишка, - но это не важно, пускай за меня живут другие".
И вот приходит темнота, а с нею и дождь.
– Пора, - шепчет Жак.
Клод приподнимает голову, расцепляет сомкнутые руки. Считай минуты, братишка, запоминай каждый миг и набирайся мужества; пусть твое голодное нутро наполнит новая сила. Ты никогда не забудешь мамин взгляд, ее нежный голос, когда она приходила поцеловать тебя перед сном - всего несколько месяцев назад. Подумай, как медленно текло с той поры время; и даже если ты сегодня не вернешься, тебе еще осталось немного пожить. Вдохни поглубже запах дождя, дай своим рукам повторить привычные жесты. Мне так хочется быть около тебя, но я сейчас далеко, а ты - в своей комнате. И рядом с тобой Жак.
Клод берет под мышку сверток с бомбами - отрезками труб, из которых торчат фитили. Он пытается не обращать внимание на испарину, покрывшую его тело, словно уличная морось. И он не одинок, - даже находясь далеко, я с ним рядом.
Выйдя на площадь Сен-Поль, он чувствует, как сильно стучит в висках кровь, и старается соразмерить с этим ритмом свои шаги, каждый из которых прибавляет ему мужества. Он упрямо движется вперед. Если удача ему улыбнется, через несколько минут он побежит обратно по улице Крено. Но сейчас рано думать об отходе… разве что удача ему все-таки улыбнется.
Мой братишка… сейчас ты сворачиваешь на улицу Александра, ты уже обрел мужество. Милиционер, охраняющий логово, видя, как уверенно вы оба, Жак и ты, направляетесь к входу, думает, что вы принадлежите к их своре. Дверь парадного затворяется за вами. Ты чиркаешь спичкой, тлеющие кончики фитилей уже потрескивают, и смерть, что ждет своей добычи, начинает вести страшный отсчет у вас в голове. В глубине внутреннего дворика стоит прислоненный к окну велосипед; к нему прицеплена корзинка, в которую нужно положить первую бомбу, изготовленную Шарлем. Следующая дверь. Ты входишь в коридор, тиканье смертных часов звучит все громче… сколько секунд тебе осталось? Два шага на каждую, всего тридцать шагов; не нужно считать, братишка, иди вперед; спасение позади, но тебе - тебе нужно идти вперед.