Валек усмехнулся незаметно.
— Может быть, мы отчасти и переделываем старое, — сказал он, — но я еще ничего не начинал.
— А насчет духовного звания?
— До сих пор не чувствовал призвания.
— И лучше, ибо без призвания священство немыслимо, — заметил ксендз Бобек. — Но, вероятно же, молодой человек, ты надумал что-нибудь?
— Еще ничего не решил, — пробормотал Валек.
С минуту оба молчали. Ксендз пристально смотрел на Валека и вдруг спросил его:
— А любишь цветы?
— Отчего же не любить. — отвечал несколько удивленный Валек.
— Значит ты равнодушен к этим чудным Божьим созданиям, — заметил Бобек. — Г-м, ты даже не взглянул на мои лилии.
— Великолепные!
— Ты даже не почувствовал, что они восхваляют Господа Бога и своей коронкой, и своим ароматом.
Старик посмотрел вокруг и улыбнулся цветам, которые сами как бы улыбались ему.
— А что поделывает Милиус? — спросил ксендз для поддержки разговора.
Валек опустил глаза.
— Я должен признаться, — отвечал он, — что доктор Милиус, разгневавшись на меня, отказал мне вчера от дому.
— Что ж ты там наделал? — спросил с живостью старичок. — Говори правду, если хочешь, как догадываюсь, сделать меня примирителем.
— Я уже нимало не думаю о примирении, — отвечал Валек, принимая гордый вид, — не чувствую себя виновным… Может быть, я выразился немного резко… но мне не в чем более упрекнуть себя.
Каноник еще пристальнее взглянул на Лузинского, и лицо его нахмурилось.
— Он выгнал меня, — продолжал Лузинский, — и я уже не возвращусь к нему, а так как мне надобно теперь самому заботиться о себе, то я и пришел к вам за сведениями. Я ничего не знаю о своих родителях… Вам не могли быть совершенно не известны их положение, судьбы… Может быть, вы будете так добры и расскажете мне.
Каноник застегнул молитвенник, помолчал, и лицо его приняло почти строгое выражение.
— Во всяком случае доктор Милиус должен был что-нибудь сказать тебе об этом! — проговорил он, наконец.
— Никогда ни слова.
— Никогда ни слова! — повторил Бобек. — Г-м! Вероятно, были на это основательные причины… А я… — Здесь каноник смешался немного, как бы ему трудно было сказать: — Не знаю об этих обстоятельствах.
— Мне известно только, что мать моя — дальняя родственница графов Туровских, — сказал Валек.
— Графов Туровских, — повторил ксендз, опуская глаза на молитвенник, — а если это знаешь, то так и быть должно.
— Об отце же, его происхождении, состоянии, о его судьбе мне ничего не известно; в бумагах также не нашел ни малейшего следа
— Ни малейшего следа, — тихо прошептал Бобек, — в таком случае трудно, если нет следа. Я, как видишь, стар, память сильно ослабела. Столько людей прошло у меня перед глазами, что я решительно не могу ничего припомнить из прошедшего… Я дал бы тебе один совет: попросить прощения у Милиуса, ибо, должно быть, ты сильно оскорбил его, когда дело дошло до такой меры: ведь он честнейший и добрейший человек. Разве он один в состоянии рассказать тебе что-нибудь, если ему известно…
Как ни мало Валек знал людей, однако, взглянув на ксендза каноника, мог легко заметить смущение, будто старик боролся сам с собою и принуждал себя к молчанию. Догадался он, что каноник должен был гораздо больше знать, чем говорил, ибо это ясно отражалось на лице старика.
— Нечего дальше и говорить, — прибавил Бобек, — я решительно ничего не знаю… Скажи-ка мне лучше, что ты намерен делать с собою?
— Что же я могу предпринять, — подхватил с жаром Валек, — когда хожу во мраке неизвестности о собственном своем происхождении? Как бы это ни казалось вам странным, но я решился всевозможными средствами добиться правды и заглянуть в свое прошедшее… в судьбу, постигшую родителей. Уже меня беспокоит и тревожит одно, что все это покрыто тайною.
Бобек вздохнул.
— Сын мой, — сказал он с кроткой серьезностью священника, — ничего нет предосудительного узнавать прошедшее своих родителей. Но часто… часто, когда мы стараемся открыть закрытое от нас Божьею десницею, мы готовим себе тяжелое горе. Теперь ведь открыта широкая дорога для людей всех состояний… К чему тебе знать все это? У тебя есть метрика: ты родился от законного брака, имеешь имя, благодетель дал тебе воспитание — чего же еще больше надобно?
— В таком случае я поеду в Туров, ибо там жила моя матушка, там вышла замуж, и была оттуда изгнана, вероятно, после отлучки мужа… Умерла от нищеты здесь в городе… Неужели же я должен быть равнодушен к тайне, скрывающей судьбу моего отца?