— Как? — спросил удивленный Валек.
— Это наша тайна; мы предпочитали бы посидеть в лесу, если бы даже пришлось питаться грибами, нежели возвращаться домой скучать.
— А вы скучаете? — сказал Лузинский. — Как счастлив тот, кто может скучать!
— Что вы говорите? — прервала Иза, которой очень пришелся по вкусу разговор, начатый таким оригинальным образом. — Может ли это быть?
— Да, — сказал Валек, — скучают только счастливые люди, а несчастные мучаются.
— А разве скука не то же мучение?
— Скука — это пустота, жажда, голод души.
— Видно, что вы ее не испытали.
— У меня нет времени для этого.
— Позвольте спросить — кого имеем честь видеть?
— А! Вы имеете честь встретить человека без имени, без положения, без титула, без занятий и с множеством подобных без…
— Это доказывает только скромность, которая еще более делает вас занимательным, — отозвалась Иза, засмеявшись. — Но что же вы делаете в такую жаркую пору в лесу?
— Вы задаете мне чрезвычайно трудный вопрос, — отвечал Валек, более и более ободряясь тоном разговора. — Могу уверить вас самым торжественным образом, что сам не знал, зачем и куда иду.
Иза быстро посмотрела на Эмму, как бы желая сказать: видишь!
— На меня напала какая-то грусть, от которой хотелось мне избавиться, — продолжал Лузинский, — и я вышел в поле.
— И что же, вы рассеяли ее? — спросила графиня.
— Еще нет, но уже немного позабыл.
— Скажите же комплимент, потому что он теперь уместен.
— Не умею, — сказал Валек, улыбаясь насмешливо, — я вращаюсь в таком свете, где скорее говорят неприличности.
— А разве есть такой свет?
— Есть свет борьбы, в котором люди ходят, как ежи, вооруженные иглами.
— Так вы можете нас поранить? — сказала, засмеявшись, Иза.
— Нет, — отвечал Валек, — не могу, потому что между нами нет никаких отношений, и по всей вероятности я уже не встречу другой раз в жизни графинь Туровских.
— А, вы знаете, кто мы?
— Кто же вас не знает! Целый город знает семейство графинь Туровских, хотя бы по костелу.
— Вот, — прошептала Иза, — вся тайна погибла, все обаяние незнакомок исчезло. Вы имеете то преимущество над нами, что знаете, кто мы, между тем как нам неизвестно…
— Верьте, что не стоит и узнавать; я много потерял бы на этом. Я — просто нуль, и мое имя ничего не значит.
Иза начала всматриваться в него внимательнее; ей нравилась смелость ответов молодого человека, и она подошла ближе к нему.
— Так вы желаете остаться прекрасным незнакомцем из романа Вальтера Скотта? — сказала она. — Хорошо. Но принимая на себя эту роль, вы должны знать, что она налагает известные обязанности. Незнакомец после встречи в лесу является потом в новом и торжественном виде.
— Это было бы для меня невозможно, сказал, улыбаясь, Валек. Я не принадлежу к вальтер скоттовской школе, которая уже устарела, а к школе Дюма… и готов явиться вторично в худшем еще виде… как сирота без родителей, как пария, как чудак…
Валек вздохнул; на глазах навернулись слезы при воспоминании о своей горькой судьбе, кровь бросилась ему в лицо; он схватился за голову и быстро отвернулся.
Все это было так неожиданно, странно, что Иза не знала, что думать, ибо предполагала шутку, а слышала стон… Валек смотрел вдаль и ничего не видел.
— Что с вами? — спросила она.
— Извините, — отвечал Валек изменившимся голосом, — мне казалось, что я могу прикрыть сильное горе шуткой, но оно одержало верх.
Наступило тяжелое молчание; сцена, начавшаяся так весело, приняла почти трагический характер. Иза сильно заинтересовалась, почувствовала себя обязанной утешить этого странного безумца, и Эмма напрасно дергала ее за платье и повторяла:
— Уйдем! Может быть, он сумасшедший. Действительно, последняя выходка смахивала на сумасшествие.
Но Иза не могла так легко отречься от своего героя, предназначенного самой судьбой; она следила за всеми его движениями.
Отойдя несколько шагов, Лузинский снял шляпу, откинул волосы назад, подошел к колодцу и, зачерпнув руками воду из ведра, облил голову и присел на бревно в задумчивости.
— Нет, он не может быть сумасшедшим! — воскликнула Иза. — Но, очевидно, находится под влиянием какой-то грусти, какого-то происшествия, не знаю… Но он не сумасшедший.
Пани Осуховская, видевшая издали всю эту сцену и заинтересованная одинаково с графинями судьбою молодого человека, подошла к нему и спросила:
— Вы страдаете?
— Да, сильно.