— Это бессмыслица! — воскликнула панна Аполлония. — Наконец, если бы допустить такую шутку, что сказали бы вы об этом?
— Я? А мне какое до этого дело? — с живостью возразил Шурма.
— Ведь вы мой друг!
— В этом вы не можете сомневаться.
— Друзья пользуются некоторыми правами. Ну-с, что сказал бы друг, но только положа руку на сердце?
Шурма выпрямился, скрестил на груди руки, взглянул быстрым, но проницательным взором и сказал:
— Ничего.
Потом уселся за работу и опустил голову. Лицо панны Аполлонии сделалось тоже серьезнее, и она удалилась медленным шагом; шла она грустнее, нежели когда-нибудь, и в голове ее роились какие-то странные мысли.
"Ничего! Я решительно его не понимаю, — думала она. — Не понимаю и себя… Я не влюблена в него, а постоянно мне чего-то недостает, когда его не вижу. Знаю, что из этого ничего не будет, что он на мне не женится, а кажется мне, что я теперь не пошла бы ни за кого, ибо мне думалось бы, что я ему изменяю. Нет, это долго не может продолжаться! Надобно покончить это, ради самой себя, выбрать другую дорогу, не видаться с ним, позабыть о нем. Доктор! Доктор достойнейший из людей! Я была бы с ним счастлива. Стар! Но ведь и я скоро постарею, а быть одной, оставаться вечно и везде одной… Но все это вздор! Меня ожидает увертюра в четыре руки, без такта, и раз, два, три, четыре… вот мое предназначение".
И, бросив недокуренную папироску, чтоб не вносить дурного примера в дом своих учениц, она поправила волосы, отерла глаза и направилась к домику бургомистра, двум дочерям которого давала уроки музыки, как вдруг приветствовал ее через всю улицу громкий голос доктора Милиуса:
— Добрый день, панна Аполлония!
— Ай, как вы меня испугали!
— Неужели и вы нервозны? — спросил доктор с улыбкой. — Признаюсь, я этого от вас не ожидал.
— Это бывает случайно, если кто-нибудь крикнет меня, как вот вы над ухом, словно выстрелит из пистолета.
— Благодарю! Лестная похвала моему голосу.
— Напротив, у вас симпатичный голос, но на этот раз…
— Что ж за исключительный день сегодня? — сказал, улыбаясь, Милиус и умильно посмотрел на панну.
— Как же вы хотите, чтоб, душою и сердцем принадлежа к городу, я не разделяла его судьбы, чувства, досады и беспокойства? Все мы взволнованы множеством новостей, тайн, загадок. Вот разве не облегчите ли вы разъяснением?
— Например? — спросил доктор.
— Кто этот таинственный незнакомец?
— Это уж разгадано: человек, много скитавшийся по свету и воротившийся умереть на родное пепелище. Зовется он Вальтером, старее меня летами, по призванию моряк, доктор, аптекарь, богатый хозяин, ученый натуралист и чудак немного. Играет в шахматы. Вот уж вам и лекарство на один расстроенный нерв.
— Как фамилия?
— Доктор Вальтер.
— А Скальские выезжают?
— В деревню, сажать картофель, курить водку и веселиться у шляхты.
— Вы злы.
— Порою, но только ворчу, а не кусаюсь. А вам будет жаль Скальских?
— Мне? Кажется, что нимало.
— И даже пана Рожера? — спросил Милиус с усмешкой.
— И даже пана Рожера, — отвечала панна Аполлония, пожав плечами.
Она поклонилась и хотела уйти, как вдруг доктор схватил протянутую ее руку и поцеловал с большим чувством. Панна Аполлония сильно покраснела и удалилась быстрыми шагами.
Милиус осмотрелся вокруг, и увы! Множество любопытных свидетелей глядело на этот порыв чувствительности, и старик покраснел от стыда, словно юноша. Действительно, иметь чувствительное сердце в пятьдесят лет — не годится, потому что человек становится смешным.
Так думал доктор и, упрекая себя за минутное увлечение, отправился домой, но когда проходил мимо Вальтера, то последний зазвал его.
Вальтер был грустен и задумчив.
— Ну, что там, — сказал Милиус с обычной веселостью, — не влюбился ли почтенный собрат в панну Идалию? Не раскаялся ли, что купил аптеку или, может быть, подмывает отправиться в Китай? Отчего так грустен?
— Ничего. Старое горе иногда всплывает наверх, нового еще пока нет, но… на этот раз я позволил себе пригласить вас не по собственному делу.
— А по чьему же? — спросил, усаживаясь, Милиус.
— Я полагаю, — говорил с расстановкой хозяин, — что хотя вы грустно и неожиданно расстались со своим воспитанником, однако все-таки он не чужой для вас?
— Боже мой! — отвечал серьезно доктор. — Неужели ж во мне нет сердца? Все-таки он мое дитя, хотя и неблагодарное. Разве вы слышали о нем что-нибудь дурное?