— Значит…
— Будьте покойны; бывают примеры, что люди в подобном положении живут или скорее прозябают лет двадцать.
Графиня не сказала ни слова.
Доктор отдал несколько приказаний и, обещая возвратиться к больному, просил позволения навестить графинь, с которыми очень давно не виделся. Нельзя ему было отказать в этом. Мачеха задумалась и хотела ему сопутствовать, но доктор попросил ее не беспокоиться, уверяя, что присутствие ее у больного будет гораздо полезнее. Милиус ловко вывернулся, и так как ему были хорошо знакомы все переходы, то он через пустую оранжерею прошел прямо в апартаменты графинь, которые совсем не ожидали его.
Милиус был с обеими в отличных отношениях, ибо они возбуждали в нем участие, и графини всегда радовались его посещениям, хотя редко ему случалось быть одному у них: мачеха до такой степени боялась какой-нибудь интриги, что готова была заподозрить в посредничестве и старого доктора.
Эмма первая весело приветствовала Милиуса и кликнула сестру из другой комнаты:
— Иди же, Иза! Приехал добрый наш доктор!
Милиуса усадили в кресле. Он старался быть как можно веселее, чтоб доставить бедняжкам хоть немного развлечения.
— Уважаемые графини, — сказал он, — часы наши или скорее минуты сочтены; если у вас есть какая-нибудь жалоба, желание, приказание, то говорите, ибо я боюсь, что вот-вот прозвонят к обеду.
— О, нет! — воскликнула Иза. — Разве людоедка пришлет за вами. Сегодня будут там не скоро обедать: приехал галичанин, для которого готовят торт и мороженое.
— Галичанин, гм! — сказал доктор, улыбаясь. — На которую же из вас он метит?
— Ни на одну, — отвечала Иза. — Эмма не имеет охоты к замужеству, а мне он не нравится.
— А мачехе?
— Это другое дело, и на это я не рассчитываю.
— А вам он не нравится? Но почему же, если позволено спросить.
— Спросить позволено, но объяснить трудно, — шепнула старшая.
— В таком случае я объясню, — быстро сказала Эмма. — Я выдам Изу, изменю ей.
— Хорошо, измените, — сказал доктор.
— Она, Бог знает, чего наговорит! — воскликнула Иза.
— Нет, нет, я скажу только правду, — молвила Эмма и, наклонясь к доктору, шепнула ему, — Иза влюблена!
— А! — сказал Милиус, притворно ломая руки. — Не в того ли незнакомца, молодого человека, который явился в лесу близ корчмы?
Сестры переглянулись и побледнели, в особенности удивилась Иза и почти в испуге обратилась к Милиусу:
— Откуда же вы знаете об этой встрече?
— Я? Мне все известно, — отвечал доктор спокойно. — И я очень счастлив, что могу на это фантастическое явление бросить луч света, который уничтожит все очарование.
Иза с гордым выражением лица, как бы обидевшись, молчала, а Эмма, словно говорила ей глазами: видишь!
— Кто же это был, и как вы об этом узнали? — спросила старшая.
— Знаю случайно от одного знакомого, который смотрел со стороны и видел только движения, но не слышал разговора.
— А! Слава Богу! Значит, говорил не он!
— Конечно, не он, потому что, выгнав его из дома, я не имею с ним более сношений, — заметил доктор спокойно.
— Что это значит? Объясните, пожалуйста! — воскликнула Иза. — Вы смеетесь надо мною?
— Нимало, — отвечал доктор. — Ив доказательство я расскажу вам историю. Назад тому лет двадцать с лишком, меня однажды позвали к больной, бедной женщине, которая была уже при смерти. Я увидел несчастную, покинутую мужем женщину, еще молодую, по-видимому, когда-то красивую, которая догорала от голода, нужды и огорчений, и вдобавок с новорожденным младенцем на руках. Меня позвали в то время, когда уже нужен был священник. Она, однако же, собралась еще с силами и заклинала меня взять под мое покровительство сиротку. Я взял ребенка, воспитал его, выучил, утешался им и дождался из него гениального чудовища — без сердца. Очень боюсь, чтоб вашим таинственным незнакомцем не был мой пан Валек.
Иза слушала с напряженным вниманием, но история не произвела на нее того впечатления, какого, может быть, доктор надеялся, и на которое рассчитывал: для мечтательного существа таинственность имела свое обаяние.
— Кто же были его родители? Доктор подумал и сказал хладнокровно:
— Какие-то бедные, неизвестные мещане.
— Чем же он провинился перед вами? — спросила спокойно Иза.
— Принуждал меня уважать его, как гения, — сказал, смеясь, доктор, — ив силу своей гениальности обращался со мною, как… с последним слугой, так что я не в состоянии был выдержать. Он упрекал меня в том, что я дурно воспитал его.