— Отца? — воскликнула Иза с грустною улыбкой. — Этого калеку, этого узника, которого стерегут бдительнее, нежели нас? Это смешно, положительно невозможно!
— Невозможно! — повторила Иза. — Да, для нас все невозможно, кроме несчастья…
И обе замолчали. Но это продолжалось недолго. Иза находилась под впечатлением двух утренних разговоров, а два этих решительных шага были так важны в ее жизни, что не могли не взволновать ее до глубины души. До сих пор она смиренно покорялась своей судьбе, знала ее обыденные условия, но теперь кинулась в область неизвестного, и из страдательного существа должна была сделаться существом энергичным и самостоятельным.
— Будь что будет, лишь бы новая жизнь! — она словно отряхнула с себя бессилие и сомнение.
— Ты сделаешь то, что сердце тебе подскажет, Эмма, — молвила она, — а моя судьба решена, я дала слово ему и себе и сдержу его.
Эмма посмотрела на сестру с удивлением и вместе со страхом.
— О если б не отец, — прошептала она, — пошли бы мы вместе.
— Что бы ни случилось, — прибавила Иза, — судьба моя повлияет на твою и не может от нее отделиться.
Голос Манетты, которая вбежала, по-видимому, в качестве шпиона, неожиданно прекратил беседу.
III
Когда Валек возвратился в Божью Вольку, то застал всех спящими после вчерашней оргии, исключая хозяина, железная организация которого могла выдерживать всякие излишества.
— Вот ранняя птичка! — воскликнул Богунь, увидя Лузинского, выходившего из сада. — Конечно, ты искал вдохновения, которое падает вместе с утренней росой, но ты выглядишь так, как будто бы вместо него встретил волка.
— Как же я выгляжу? Не понимаю, — сказал Лузинский.
— Словно испуган, устал…
— Да, устал и больше ничего.
Богунь осмотрел его с ног до головы.
— Есть кто-нибудь у тебя? — спросил Валек.
— У меня всегда кто-нибудь есть или я кого-нибудь жду, — сказал, засмеявшись, Богунь. — Полагаю, должен приехать вчерашний галицийский барон, который скучает в Турове. Я шепнул, чтоб приехал ко мне отдохнуть, а то в Турове можно, пожалуй, умереть со скуки с доном Люисом, господином дю Валем, графиней и хорошенькой Манеттой, и даже с двумя старыми кузинами.
При этом прилагательном Валек посмотрел на Богуня.
— Как старыми? — сказал он.
— Ну, и не молодые, а зрелые, очень зрелые; старшая даже начинает перезревать. Бедные девушки! Давно уже повыходили бы замуж, потому что богаты, хорошей фамилии, отлично образованы; но за ними зорко смотрят.
Валек взглянул насмешливо на Богуня. Вопреки предостережениям Мамерта, он позабыл снять с пальца весьма приметное кольцо. Богунь взглянул на него, поморщился, остолбенел даже на минуту, потом разразился смехом.
— Боже мой! Боже мой! — воскликнул он, заламывая руки. — Ах, триста чертей твоей ма…
Валек не понял, в чем дело, но, будучи щепетильным, обиделся.
— Что это значит? — спросил он.
— А то значит, что если кто от старой панны получает старый перстень, известный всем на сто миль в округе, необходимо повесить его на шелковом шнурке на шее, а не изобличать себя и не хвастать.
Валек побледнел, быстро снял кольцо и спрятал, но не мог скрыть факта.
— Заклинаю тебя милосердым Богом, чтоб это осталось между нами! — воскликнул он.
— Будь покоен, об этом никто не узнает, но ты должен мне в награду объяснить — каким чертом ты ухитрился? Не верю глазам своим.
— Ничего не могу сказать, но откровенно признаюсь, что так случилось на самом деле, и что болтовней можешь погубить два существа.
— Тсс! Не пускайся в романы, потому что я тебе не верю. Два существа, два влюбленные существа, ха-ха-ха! Словно я не знаю Изы с малолетства и будто не ходил с тобою в школу! Конечно, графиня в атласном платье могла произвести на тебя впечатление, а твоя молодость и смелость повлиять на нее, но чтоб вы оба влюбились — мое почтение!
И пан Богуслав рассмеялся.
— Предоставь это мне, — сказал Валек.
— Очевидно, это не мое дело, — заметил Богунь. — Делай, что хочешь, но так как ты невольно открылся мне, то я считаю обязанностью предостеречь, что если тебя поймает дю Валь или выследит Мамертик, то дело плохо: оба грубияны.
— Перестанем говорить об этом!
— Пожалуй, перестанем.
— Приедет ли барон? — спросил с беспокойством Валек.
— Кажется.
— Один?
— Не могу ручаться. Но зачем тебе барон?
— Мне надобно с ним объясниться, — отвечал Лузинский.
— Будь покоен, я не стану тебя расспрашивать, — сказал Богунь, трепля по плечу приятеля. — Поверь, что от души предлагаю тебе помощь. Не знаю, удачный ли вы сделали, ты и она, выбор, но все же это для нее лучше, нежели завянуть на ветке. Всегда меня возмущала эта неволя, и надобно ее раз навсегда окончить. Однако пойдем пить кофе.