Когда вошел Люис, графиня не успела поздороваться, как немедленно спросила:
— Когда же он наконец уедет?
— Кто? — спросил он, покручивая усики.
— Конечно, барон! Зачем он здесь живет? Вероятно, недаром. Люис пожал плечами.
— А почем же я знаю, даром или нет. Приглянулась ему Манетта: она с ним беспрестанно пересмеивается, и это его удерживает.
Графиня погрозила сыну.
— Сто раз я говорила тебе, чтоб ты выбил себе из головы Манетту.
— Мне нет надобности выбивать ее из головы, потому что она никогда там не сидела, — отвечал Люис.
Манетта взглянула на него и дала заметить знаками, что запишет это на его счет.
— Манетта служит здесь ширмой, — прервала графиня, — он малый ловкий и очень хорошо знает, что делает. Ручаюсь, что он завязал уже какую-нибудь интригу.
— С кем? — спросил Люис, садясь в кресло.
— С Изой или с Эммой. Иза, видимо, навязывается ему сама с таким бесстыдством, что я не могу смотреть без отвращения. Но ведь ты мог бы дать ему понять, чтоб он уезжал! Зачем он здесь сидит? Скажи ему откровенно, что мы никогда не согласимся на невыгодный для нас брак. Он, впрочем, должен сам понять, потому что это везде происходило на свете, когда дело шло о поддержании чести рода. Жертвовали дочерьми, отдавали их в монастырь, лишь бы дать мужской линии необходимое состояние. Нам нечего ни стыдиться, ни скрываться, когда нужно спасти имя графов Туровских, и если две упрямые, глупые старые девы не хотят, то воспрепятствовать их интригам. В наших поступках нет ничего необыкновенного. Мы делаем то, что всегда делалось и делается.
Графиня повторяла последнюю фразу, ходя по комнате в раздражении, стараясь внушить слушателям свое объяснение и поставить их на свою точку зрения.
— Пока я жива, — сказала она, — ручаюсь, что никого не допущу приблизиться к ним и употреблю для этого все средства, потому что я обязана защищать права сына.
— Но кто же вам сказал, что барон думает о сестрах? — прервал Люис. — Я держу пари, что нет. Он слишком рассудителен, чтоб не понять, что лично тут ничего не возьмет; но за Манеттой не прочь поухаживать, и…
Манетта, скрывавшаяся за занавеской, а отчасти за креслом, вышла из своего уголка сердитая, покрасневшая. Она остановилась перед Люисом, как бы вызывая его на бой.
— Кто это вам сказал? Что вы измышляете? Можете командовать сестрами, но меня оставьте в покое, я знаю, что делаю. Что касается до вашего барона, то я не забочусь о нем и даже не думаю. Если захочу, то найду что-нибудь лучшее, ручаюсь.
Здесь француженка остановилась, потому что ее удерживал грозный взор графини, но глаза ее сверкали гневно.
— Манетта, молчать! — воскликнула графиня, топнув ногою. — Слышишь, молчать! Говоря с графом, моим сыном, ты не забывай, что живешь на мой и на его счет, что завтра же могу отправить тебя в Париж, где будешь работать в магазине, как…
— Ну что же и буду работать! — воскликнула разгневанная Манетта. — Если прикажете, завтра же уеду, и не пожалею о Туровской пустыне.
И она дрожала всем телом.
— Что с тобою, Манетта? Ты с ума сошла? — сказала графиня.
— Да, сошла с ума!
И, побежав в угол, она села на диван и начала плакать.
Люис смутился. Графиня погрозила ему.
"Еще этого недоставало! — подумала она. — Но, говоря правду, я сама тут виновата". Люис, — сказала она, — пожалуйста, не приставай к кузине, говорю тебе раз навсегда: оставь ее в покое.
Сын поклонился в знак покорности.
— Прошу сегодня же отправить барона! — прибавила мать.
— Я был бы очень благодарен вам или дю Валю, если б пособили мне, — отозвался Люис, — а я один не в состоянии.
— Ты ребенок! — воскликнула графиня. — Скажи, что тебе необходимо ехать по делу, вероятно же, он без тебя не останется.
— Слушаю, но если он захочет дожидаться меня в Божьей Вольке, так как он подружился с Богунем, — что ж я тут поделаю? Вам известно, что оттуда, если захочет, нет ничего легче подкрасться к которой-нибудь из сестер или к Манетте.
— Пожалуйста, позабудьте обо мне! — прервала злобно Манетта. — Или, или…
— Или что? — спросил презрительно Люис.
— Или Манетта может сказать здесь нечто такое, что для вас будет не совсем приятно.
Графиня оборотилась к ней, но Манетта, закрыв лицо руками, снова заплакала.
Люис так смешался, что это не ускользнуло от внимания графини.
Дю Валь сидел молча, в продолжение всего разговора. Он вообще не грешил многословием и служил в Турове скорее исполнительной властью, нежели совещательной.