Чернилами по обойной бумаге писали плакаты для школы и сельсовета. В колхозе мы знали, как надо управиться с молотилкой. Научились ходить за сохой в огороде. И в конце концов догадались сделать тележку с колесами от плужка, облегчившую наши походы в лес за дровами… Такова несложная грамота жизни, которую надо было освоить.
И если уж все вспоминать, то надо вспомнить и балалайку…
Апрель, 1945 год. На просохшей проталине около дома маленький хоровод. Не хоровод даже, а так — собралась ребятня, три старухи сидят на завалинке, пришедший с фронта без ноги парень, ну и, конечно, девушки, ровесницы тех ребят, что ушли: воевать. Веселья не было. Грызли семечки. «Под сухую» пели частушки («под сухую» — это значит без музыки: не было ни гармошки, ни балалайки).
— Господи, неужели нельзя добыть какую-нибудь завалящую балалайку! Ребятишки, ну отняли бы у болдиновских…
Скажи это другой кто-нибудь, я бы слова мимо ушей пропустил. Но это сказала она.
Недавно я встретил ее случайно в Воронеже. Поздоровались, поговорили о новостях, вспомнили, кого знали. Она сказала:
— А я вас по телевизору видела. Шумлю своим: это же наш, орловский!
— А помнишь, — говорю, — балалайку? Нет, она не помнила.
…Тогда, весной мне вдруг страшно захотелось добыть для нее балалайку. Ну хоть из-под земли, хоть украсть, хоть в самом деле отнять у болдиновских. Я выбрал самый тернистый путь: решил сделать.
Опустим недельную муку необычной работы… Однажды вечером я пришел к хороводу, робко держа за спиной балалайку. Мое творение сработано было из старой фанеры, на струны пошли стальные жилки из проводов, лады на ручке были из медной проволоки. Краски, кроме как акварельной, я не нашел. А в общем все было, как надо. Да иначе и быть не могло — так много стараний и какого-то незнакомого прежде чувства вложил мальчишка в эту работу.
Сам я играть не умел и передал балалайку сидевшему на скамейке инвалиду-фронтовику. Тот оглядел «инструмент», побренчал для пробы, подтянул струны. И — чудо-юдо — балалайка моя заиграла. Заиграла!
Первой в круг с озорною частушкой вырвалась она. И пошла пляска под балалайку.
— Ты сделал?!
Я не успел опомниться, как она, разгоряченная пляской, схватила мою голову двумя руками и звучно при всех поцеловала. Это был щедрый, ни к чему не обязывающий поцелуй взрослого человека — награда мальчишке.
А мальчишке было пятнадцать. Мальчишка, не помня себя, выбрался из толпы и побежал к речке. Там он стоял, прислонившись горячей щекой к стволу ивы, и не понимал, что с ним происходит. Теперь-то ясно: у той самой ивы кончилось детство.
Детство… Оно все-таки было у нас, мальчишек военных лет. Оглядываясь назад, я вижу под хмурым небом этот светлый ручеек жизни — детство. И наклоняюсь к нему напиться.
И вот теперь найти друг друга
Эд. Поляновский
Столько лет спустя
Родных и любимых можно ждать годы и десятилетия, если уверен, что дождешься. Но иногда и десять минут, согласитесь, ждать непросто, если не знаешь — дождешься ли, не напрасно ли ожидание.
А каково быть в неведении и все-таки — ждать: год, десять лет, тридцать! Иногда вопреки житейскому и здравому смыслу, когда даже отдаленная надежда на встречу невероятна: не вернется человек, потому что, видимо… нет его среди нас, живых. И все-таки — ждать!
Это было давно. Это было так давно. Женщины носили подставные плечики, и в моде были высоко взбитые прически. А мужчины были далеко от них и слали им треугольники писем: «Жди меня».
Впрочем, давно ли? Ведь матери и сейчас еще ждут своих сыновей, жены — мужей, а дети — отцов. Не просто ждут — ищут. В январе 1942 года Совет Народных Комиссаров принял постановление «Об устройстве детей, оставшихся без родителей». На органы внутренних дел был возложен розыск детей, потерявших связи с родственниками. Сейчас эти дети, давно ставшие взрослыми, сами ищут своих родителей.
С тех пор, с января 1942 года, удалось найти около 400 тысяч потерявшихся. В Министерстве внутренних дел СССР посоветовали ехать в Ленинград: там дело поставлено, как нигде, результаты — исключительные, о ленинградском розыске легенды ходят…