— Папа, а война скоро кончится?
— Скоро, сынок, скоро. Давай быстро за мамой! Жене Василий Васильевич сказал:
— Паша, я пришлю машину, собирай детей и уезжайте. Что это? — он приподнял руку. — Пустяки… Прошу тебя — сразу уезжайте.
И бросился назад, на заставу. Таким, уходящим в бой, Георгий видел отца в последний раз.
Машины не было час, другой, третий… А бой уже гремел на окраинах Владимира-Волынского, приближался к улице Ковельской, к их дому. Прасковья Кондратьевна подхватила на руки младших — Толю и Тамару. Пятилетний Вася стоял рядом, уцепившись за юбку.
Мать позвала Жору, но тот вдруг закричал:
— Никуда я не пойду! Здесь останусь. Скоро папа вернется! Он сказал, война скоро кончится…
Теперь не понять, как все вышло тогда, как она выпустила мальчика из глаз, как потеряла его.
Война окончилась не скоро, разлучив их на тридцать семь лет. Но тогда этого не знали ни уходившая с младшими на восток мать, ни сын, спрятавшийся в доме, который, можно сказать, был уже по ту сторону фронта.
Он лежал, уткнувшись в подушку, и плакал. Звал в мыслях отца, еще не понимая, что с этих горестных минут началась его — не Георгия и не Кругленко — вторая жизнь.
Пройдет несколько часов, он выйдет на улицу и отпрянет назад, увидев проносящиеся мимо мотоциклы с колясками и мотоциклистов с закатанными рукавами. Он переживет невообразимо долгие дни и особенно ночи одиночества. Встретит польскую женщину Брониславу Хайновску, которая приютит на время его, сына комиссара, а затем переправит в деревню, туда, где безопаснее. Там, в деревне, его возьмут в свою семью Варвара и Болеслав Чихацкие, спасут и укроют. Он будет помогать им по хозяйству, а еще — молчать («Никому ни слова, — повторяли они, и он понимал почему. — Ни о том, как тебя зовут, ни о том, кто твой отец»). Он станет приемным и единственным сыном Чихацких, и ему дадут имя приемного отца — Болеслав. Вместе с ними в феврале 1943 года он поедет за Буг, на польскую землю, по дороге попадет в заСаду гитлеровцев, полосовавших людей очередями, и чудом останется жив. После войны окажется в деревне Забудново, где родители получат от народной власти земельный надел. Узнает пот и соль крестьянского труда. Похоронит отца и мать, умерших в одну неделю. Приведет в дом жену Катерину. Станет отцом восьмерых детей, дедом четырех внуков — и всю эту выпавшую на его долю еще одну жизнь будет помнить имя свое.
И — искать.
Он писал запросы, обращался в польский Красный Крест, в Советский Союз — писал письма в города, где, как он помнил, служил перед войной отец. Получал ответы с неумолимым «неизвестно». Но не терял надежды и писал снова. Пока, наконец, не наступил тот буднично начавшийся мартовский день, когда почтальон подал ему письмо, начинавшееся словами: «Дорогой наш Георгий!»
На конверте был обратный адрес: УССР, Кировоградская область, Александрийский район, село Войновка.
Время испытывало его, меняясь только в измерении. Тридцать семь лет не знать, где твои мать, отец, братья, сестра. Два месяца ждать встречи, улаживая формальности, заканчивая неотложные дела, собираясь в дорогу. Два дня ехать, пересаживаясь с поезда на поезд, а потом автобусом.
Сын Казимеж и дочь Алиция, поехавшие вместе с ним, сидели в автобусе молча, ни о чем у отца не спрашивали. А он все время смотрел в окно, надеясь узнать село, в котором давным-давно, еще пятилетним мальцом, гостил летом у бабушки. Увы, он не смог бы его узнать хотя бы потому, что там, на вокзале в Александрии, волнуясь, не спросил, в какую сторону следует ехать. И это продлило их путь (и его ожидание) еще на несколько часов.
Пока ждали автобус в обратную сторону, Чихацкий думал о письме, которое получил из Ленинграда от дяди — Кругленко Григория Васильевича. Тот просил непременно предупредить о приезде, поскольку сам тоже решил поехать в Войновку, чтобы как-то подготовить Прасковью Кондратьевну к встрече.
На этот раз, как только сели в автобус, Чихацкий попросил сказать, когда будет Войновка.
— А вам на какой остановке выходить? — спросила кондуктор. — В начале села или в центре?
Он подумал и ответил:
— В центре.
И угадал. Они вышли из автобуса и сразу узнали школу и памятник, о которых читали в письмах. Оставалось пройти совсем немного вперед, по улице Ленина.
Дядя Гриша ввел его в сени, попросил подождать и пошел в комнату. Чихацкий слышал приглушенный голос:
— Паша! Пойдем-ка на минуту со мной.
Мать вошла. Георгий рванулся к ней, обнял и, не пытаясь сдерживать слезы, проговорил: