…Чьи-то сильные руки рванулись из-за забора, схватили за плечи, грубая ладонь закрыла рот, запрокинула голову так, что хрустнули шейные позвонки. Гестапо! А за углом уже фырчал мотором автомобиль, и лишь испуганные глаза соседей видели сквозь узкие щели ставень, как крохотное тельце с заломленными руками черные мундиры втолкнули в ту машину, как хлопнула дверь и горько зашелестело от дома к дому: «Лиду… Лиду Демеш забрали…»
Вспоминает Борис:
— Нам сказала об этом соседка, подруга мамы. Я услышал, как она сказала: «Беги, Франя, забирай Бориса и беги, они вот-вот придут сюда». Мама схватила меня за руку, мы заскочили в сарай, где она стала быстро разбрасывать кирпичи, вытащила что-то плоское, завернутое в тряпку, сунула сверток за пазуху, посмотрела на старую, ржавую кровать, и где огородами, где оврагами мы выбрались за город. Когда мы вышли в жатую рожь, из лесу раздалась автоматная очередь. Мать толкнула меня и грудью упала на меня. Мы пролежали до темноты…
И вот мы уже в партизанском отряде. Там мы с мамой прожили больше месяца. Потом меня переправили в деревню к тете Фекле. Там я тоже недолго пробыл: уж сильно рыскали полицаи, искали сочувствующих партизанам. Меня снова переправили в другую деревню, к другой тете. Звали ее тетя Мотя, жила она с сыном Николаем, старше меня. Прощаясь со мной, мама крепко поцеловала меня, наказала слушаться, а сестре Моте сказала: «Береги Борьку, Мотя, мало ли что может случиться».
Деревня Ярки была глухая, там было несколько полицаев, староста, фашисты заглядывали редко, да и то только, чтобы нахватать продуктов и теплой одежды. Позже стали приезжать целыми группами, начались расстрелы.
В наш дом вбежала соседская девочка Ира и крикнула с порога: «Тетя Мотя, тетю Франю потащили к старосте в дом». Коля помчался в центр деревни, вернулся весь мокрый, не глядя ни на кого, сказал: «Там их трое, бьют, пытают всех». Тетя Мотя забросала меня тряпками — я лежал на печи, — сказала: «Придут — не шевелись!»
И они пришли: один полез на чердак, другой стал шарить в доме. Я не чувствовал страха, а только думал: «Почему так нестерпимо жжет бок?» Потом кто-то стал сбрасывать с меня тряпки, и я увидел «его». В руках он держал винтовку с откинутым штыком. Мы долго смотрели друг другу в глаза, у него были волосатые руки, у шапки одно ухо откинуто вверх, другое спущено, изо рта торчали вперед два желтых зуба, я смотрел на него и только думал: «Почему мне так больно жжет бок?» Потом он этим же штыком набросил на меня тряпье. Я не знаю, о чем он в то время подумал, он знал, чей я сын. Стало тихо, и только тут тетя Мотя забралась на печь и стащила меня с нее, весь бок у меня покрылся пузырями.
Расстреливали их вечером, троих — маму, молодую девушку, наверное, тоже партизанку, и одного мужчину. Почти весь народ согнали к трем большим липам. Мама была вся черная от побоев, от одежды остались одни лохмотья, и, хотя на улице был еще снег, их всех вывели босиком. Перед расстрелом фашисты прочитали приговор и сказали населению, что так будет со всеми, кто будет содействовать партизанам.
Потом короткая очередь — и все. Я уткнулся лицом в колени тетке, а она прижала меня к себе и шептала, чтобы не крикнул, чтобы не выдал себя.
Потом был дан приказ: расстрелянных не хоронить, кто это сделает, тому будет то же.
Ночью тетя Мотя вышла к трем липам и, как могла, зарыла их всех. А через три дня тетку забрали полицаи и увезли. Ее отправили в Борисов, в женский концлагерь (много позже ей удалось бежать из лагеря во время бомбежки города). Я остался один с двоюродным братом Николаем, который заболел тифом. К нам никто не заходил: боялись. Лечил я Колю снегом: возьму комочек снега, положу на лоб, он растает, а я снова.
Потом в деревню вошли наши. Маму хоронили с салютом. Какой-то солдат поставил винтовку прикладом на землю и показал мне на спусковой крючок: «Салютуй, сынок, своей маме, она у тебя была сильная, не каждый мужик такое выдержит».
Ольга Демеш:
— Это фотография Лидочки, моей сестры, тринадцати лет. Снимок сделан во время войны в 1942 году. Лидочку все звали птенчиком. Несмотря на такой хмурый взгляд, она всегда была веселой, ласковой, смелой. Немцы сильно над ней издевались, перебили ей позвоночник, жгли щеки папиросами и расстреляли в августе 1943 года на Кобылиной горе в Орше.
В донесении гитлеровской ставки об этом написано так: «Она арестована и расстреляна».