Мария Феофановна Попова:
— Работала я на комбайне «Ростсельмаш-Сталинец». Мне было шестнадцать лет. Сначала с братом Петром, а потом, как ему исполнилось восемнадцать и ушел в армию, — с братом Иваном. В семье нас было восемь, я старшая. Питание плохое.
Тяжело было, страшно вспоминать. За семенами чуть не всей деревней ходили в Студенец. Даже дети несли свои мешочки.
Вы вот спрашиваете, что мы вспоминаем о своей молодости. Я и не знаю, что сказать… Не удается ничего.
Где же нам молодость вспомянуть? Нам ведь ее не досталось.
Вера Дмитриевна Полунина:
— Из всех моих подруг мне счастье вышло, хоть работали мы все одинаково. Может, здоровьем покрепче. У меня пятеро детей. Четверо комбайнеры, как их отец и дед. Видели, комбайн «Нива» у нашего дома стоит? Это отцов.
Трактор я очень любила, но от одной любви трактор не пойдет. Нужны были запасные части. Теперь механизаторы ждут, когда им их подвезут. А мы не ждали. Мешок за плечи — ив Пензу. Наложишь мешок поршней, цилиндров, радиаторов, шатунов, железяк всяких — и обратно. Верст двадцать пять от Студенца несешь два пуда, не меньше. Руки до земли опускаются, плечи обвиснут, а ни одной детали не бросишь. Каждый винтик, гаечку хранили. Уж казалось, всего натерпелись — и работали, как мужики, и спали в поле, в будке, вповалку. И не приласкал нас никто, ни с кем на лавочке не посидели, под липами не гуляли. Но все пережили. Выстояли. Победили.
Т. Тимошенко
Белая шубка
Мне часто снится Первоуральск. Не тот, каким он стал сейчас, а военной поры: базарчик, домишки. И прокатный стан, мой стан.
Там теперь не мостик, а кабина оператора с кондиционированным воздухом и пультом автоматического управления. Операторами работают только мужчины, каждый может простоять смену в белоснежной рубашке. А у меня за сорок лет не сошли на ладонях мозоли от ручек этого стана.
Помню, как увидела его впервые. Связка горячих труб наверху, внизу — плывут по роликам раскаленные добела трубы. А на мостике всем этим движением управляет один человек. Нас, пятерых девчонок, эвакуированных ремесленным училищем из Харькова, привел сюда мастер.
Дождалась я того дня, когда оператор Вера Ивановна предложила: «А ну, подайте мне на автомат вот ту шуструю малышку!» Ох, как забилось мое сердце! Вера Ивановна оказалась терпеливой учительницей. Говорит мне однажды: «А ну, давай пробуй сама! Только помни — малейшее твое упущение, и горе случится. Не на ручки гляди — на вальцовщиков».
Прокатала трубу, смотрю — одна я на мостике! Почувствовала себя такой крохотной и слабой. Заметил мою растерянность старший вальцовщик, подбодрил: «Не тушуйся, дочка!» И я успокоилась. Когда прокатала пятьдесят труб, поднялась на мостик. Вера Ивановна смеется, а у меня слезы текут…
В 1942 году открыли у нас новый цех, и меня перевели туда уже не ученицей, а оператором. Иной раз за смену не присядешь, в ногах колики, потом уже ни ног, ни рук не чувствуешь. Ручки у стана железные, холодные, цех весь открыт, все от холода застывало — и солидол, и масло. Конечно, пришлось бы совсем трудно, если бы не всезнающий мастер — Михаил Яковлевич Грабарник, заменивший мне в тот год и отца, и мать. Он, чуть какая заминка, всегда оказывался рядом. Чтобы я доставала до ручек, старшие вальцовщики сделали мне специальную подставку.
Появились и у меня, еще несовершеннолетней, ученики: Нина, Алла и Зоя. Нашей молодежной смене вскоре было присвоено звание комсомольской фронтовой. О нас заговорили на заводе.
Жили мы в общежитии вдвоем с Пашей Пономаревой. Однажды о Паше написали в «Комсомольской правде», напечатали ее портрет. Посыпались письма с фронта. Один писал: ношу твою фотографию с собой, иду с ней в разведку и в душе с тобой разговариваю. Другой: сижу в окопах, затишье, прочел газету — положил в карман к сердцу, кончаю до следующего письма, пошли танки…
И вдруг вместо второго письма от него получаем мы с Пашей газету, простреленную и в крови. Очень мы тогда горевали. Бывало, Паша придет с работы уставшая, снимет ботинки с портянками, прочтет письма и говорит: «Таня, что мне делать? Будь у меня сто сердец, все бы я им отдала, а то напишу отказ, а ему — в бой».
Как-то потеряла я продуктовые карточки на целый месяц. Был у меня в запасе килограмм хлеба. Стала делить на дни, но, как ни дели, долго не протянешь. Через четыре дня Михаил Яковлевич и говорит мне: «Что-то ты мне не нравишься. Пойди-ка поешь». Пошла я будто в столовую, а сама свернула под печь, сижу. Когда вернулась на стан, Михаил Яковлевич недоверчиво посмотрел на меня и спрашивает: «Что ела?» Ну, я наобум и говорю: «Суп-лапшу». Ушел он в столовую. Вскоре вижу, идет ко мне чернее тучи. Не ругал, только протянул мне свои талоны: «Сходи поешь, утром будем решать, как быть». Утром выдали мне новые талоны.