Молодые женщины или как в деревне принято говорить — бабы, в круге по две или четыре плясали с припевками-частушками. Плясали и пели как-то исступленно, с надрывом. Сюжет частушек о беде — войне, о подлом Гитлере, о тоске, о встречи с «милёнком», с «хозяином». Запомнилась частушка, пропетая молодой колхозницей:
На гармониках играли два моих одноклассника. А народ всё подходил. В основном молодежь, много женщин средних лет и вовсе отсутствовали мужчины, которых даже раненых было в селе очень мало. Пошли все в клуб, расположенный в церкви. Там какие-то начальники что-то говорили со сцены, а потом опять пляски и песни. Слёзы пожилых женщин, у которых не вернулись мужья, сыновья. И так весь день.
А в душе моей, тринадцатилетнего мальчишки, в голове, копошились какие-то неосознанные, недодуманные мысли: теперь не надо переживать за отца, которого могли в любой момент взять в армию и отправить на фронт. За дядю Саню, который вот уже четыре года на фронте, каждый день в опасности. Не будут посылать маму на всю зиму «на дрова» — в лес пилить деревья. Возможно, скоро вернется Настя с торфяного болота под Орехово-Зуевым. Бабушка Люба не будет, когда я читаю письма дяди Сани с фронта, утирать уголком платка слезы на глазах. А дедушка не будет отворачиваться, скручивая «козью ножку», чтобы я не видел слез на его глазах.
Теперь, возможно, начнется какая-то другая жизнь. Наверное, не голодная. А мать почему-то надеялась, что после войны распустят колхозы. Говорила: да разве мужики придут из армии, и согласятся работать за так, за «палочки». Она имела в виду неоплачиваемые «трудодни».
Живу в Выксе, учусь в техникуме
В мае 1945 года я сдал экзамены за 6 класс и начал просить мать, которая собиралась в Выксу, где после раскулачивания деда работал мой отец, взять меня с собой. Очень хотелось посмотреть город, Оку — настоящую, большую реку, пароход, на котором предстояло плыть. Уговорил, и вот завтра мы с ней идём в Починки. Это ближайшая, в тридцати верстах, пристань на Оке. Еще днем попросил у бабки Любы небольшой мешок, положил в него кое-какие вещички, вложил в углы по картофелине, обмотал их концами бечевки, середину которой петлей накинул и затянул в верхней части. Получился вещевой мешок с лямками — «сидор» как его называли в годы войны. Бросай за спину и в путь. Наутро встали с восходом солнца — путь к реке неблизкий. К пароходу надо было прийти к середине дня.
Иван с сестрой Полиной, Выкса, 1947 г.
Как только солнце поднялось и стало тепло, ботинки снял и пошел босым. Километров через 10—15 ноги стали уставать, плечи начали болеть от бечевок, несколько раз садились отдыхать. Вот уж видна река, скоро пристань, но вдруг над землей поплыл басистый звук пароходного гудка. Опоздали, следующий пароход через сутки. Мама была немного расстроена, а мне все внове: и ночевка на пристани, и якоря с толстыми канатами, и широкая-преширокая — на целый километр река, и проплывающие мимо в темноте с огнями баржи, нагруженные в Касимове гравием.
Наутро я искупался в Оке, мы позавтракали — съели по куриному яйцу с хлебом, по огурцу зелёному, запили всё это кипяченой водой из стоявшего в углу бачка. Часа в три дня к пристани, хрипло гудя, подвалил большой колесный, двухпалубный пароход «Максим Горький». У нас места были общие — на корме в трюме, но я практически до позднего вечера ходил по всему пароходу, всё рассматривал. Особенно меня поразила паровая машина с большими шатунами и до блеска начищенными деталями и топка, в которую кочегар бросал уголь. Машина натружено гудела. Очень хотелось подняться на верхнюю палубу, но там всё было начищено, блестело, и гуляли хорошо одетые люди. Туда с билетом третьего класса входить не разрешалось.
В середине ночи пароход пришвартовался к пристани в Досчатом, мы часа два-три подремали в вагоне узкоколейки рабочего поезда и вот я еду на поезде. Первый раз в жизни.
Выкса в то время представляла собой большую небедную деревню. Дома преимущественно деревянные, асфальта практически не было. Несколько десятков домов были кирпичные, большие — двух и трехэтажные. В городе было два или три госпиталя, и вокруг всегда было много находящихся на излечении раненных солдат. Одетые в белое исподнее бельё, они гуляли, сидели или лежали на траве в соседней сосновой посадке.