В конце 1947 года отменили карточную систему и провели денежную реформу. В магазинах продуктов как-то не добавилось, а первое время стало даже хуже. Старые деньги нужно было поменять на новые — в пределах ограниченной суммы. «Лишние деньги», которые у многих накопились за войну, в спешке и суете тратились на самые неожиданные вещи, особенно при бывшем в то время тотальном дефиците. Помню пожилую деревенскую женщину, которая покупала в книжном ларьке несколько томов Бальзака и клала их в грязный мешок…
Голодное колхозное военное время заканчивалось. Впереди была новая самостоятельная жизнь.
Светлана Гужева
Детство под бомбами
22 июня — День Скорби и Печали в России
Уходят ветераны войны 1941 — 1945 года — живые свидетели трагических лет нашей Родины. Тихо уходят из жизни и их дети — Дети Войны. Я родилась в канун самой страшной войны. Моё детство связано с ней отрывочными, но яркими воспоминаниями. Оно прошло в Польше, на оккупированной немцами территории.
В начале войны мы жили в маленьком городке Бельске Белостокского воеводства. Сейчас я знаю, что он маленький, а тогда был для меня неведомым и безграничным. Вижу себя, стоящую за большим деревянным забором, в котором сломана одна доска. Через образованный ею просвет наблюдаю ставшее привычным движение за ним: строй шагающих немцев, тяжёлый топот их сапог по булыжной мостовой. Слышу их залихватский марш с непонятными гортанными звуками «хайли — хайлё». И мама, и пани Тиминска, у которой мама снимала комнату, не разрешали мне с маленьким братом выходить за ворота. Но однажды я нарушила запрет, потому что на той стороне улицы увидела грузовик туго набитый черноволосыми детьми. Грузовик стоял. Дети шумели, кричали. Увидев меня, замахали руками, звали «покататься». И я, робко оглядываясь на ворота, посеменила к машине. Покататься не удалось. Машина рванула и понеслась в безвестную даль.
Через тридцать лет с колотящимся сердцем я ворвалась в памятные ворота, влетела по трём старым каменным ступенькам в комнату детства, где плакала моя молодая мама, лёжа плашмя на диване, и где я просыпалась по ночам от глухих звуков стрельбы. (Выросла, узнала: каждую ночь за городом расстреливали евреев).
Семья из двух молодых поляков опешила, когда я, в великом волнении оглядывая комнату, зарыдала навзрыд. Они готовы были принять меня за сумасшедшую, но следом, торопясь, вошла пани Тиминска и объяснила ситуацию. Поляки всё поняли: эта русская женщина помнит войну, своё невозвратное детство в этих стенах. Они даже всплакнули вместе со мной и бывшей хозяйкой этого дома, пани Тиминской. Не плакала только моя дочь — подросток, с неловким удивлением наблюдая сцену. Но и у неё запрыгали губы, когда я коснулась воспоминаний о машине с цыганскими детьми. Позднее выяснилось, везли их убивать. Ведь с позиций фашизма они — генетический мусор.
Всё та же резная, белая облицовка старинной печи! И те же окна, из которых я ребёнком, стоя на табуретке, глядела на развилку дорог. По одной, булыжной, грохотали немецкие машины с награбленным добром. Она вела в Берлин. По ней маршировали немецкие солдаты. А другая дорога вела вглубь города и на пустыри за городом, где стреляли в живые человеческие мишени. Как забыть эту холодную, нетопленную комнату и маму, сидящую на столе с ногами в окружении каких-то тряпок? Что-то вроде валенок шила она мне из рукавов изношенного пальто пани Тиминской. Близилась зима 1943 года. Ничего не знала мама про масштабные военные действия Советской страны, про скорый прорыв Ленинградской блокады, про победоносную Сталинградскую битву в феврале. И судьба мужа, моего отца-партизана была ей неизвестна. И эта томительная, изнуряющая неизвестность, долгая тоска, мучащая её, передалась мне. Я не помню себя весёлой, беззаботно поющей, прыгающей с мячом или скакалкой. Печаль свила гнездо в моём сердце, на долгие годы поселившись в нём. Мама с шитьём на высоком столе, а я бегаю под стол и прошу маму сделать мне «куку Лялю», куклу. Мама складывает тряпки в маленький свёрток, перевязывает его с двух концов. С одной стороны рисует большие глаза, нос и широкий рот в улыбке. Вот и готова прекрасная игрушка! Однажды я поделилась этим воспоминанием с уже постаревшей мамой. Она долго глядела на меня, потом ушла в себя, погрузившись вглубь прошедших лет. И словно очнувшись, подняв высокие, не поседевшие брови, спросила: