По городу метались слухи:
— Говорят, задержали шпиона.
— Слышали, поймали мужчину — подавал сигналы фашистским летчикам.
— Будут новые продовольственные карточки.
— Около Каменного моста возвели сад.
— Сад? Как сад? Врут, конечно.
Но сад действительно был. Только нарисованный на асфальте. Для дезориентации немецких летчиков.
Город маскировали — «делали» новую планировку улиц и площадей. Площади около Кремля — Манежную, Красную, все Садовое кольцо «застроили» фанерными домами. На заводских заборах были нарисованы яблоневые деревья. На месте Мавзолея «вырос» двухэтажный дом с мезонином.
Осенью моя сестра должна была идти в четвертый класс. Стало ясно: занятий не будет. В классах и в школьном дворе проходили учения по противохимической обороне. С противогазами, носилками.
21 октября появился приказ о возведении на улицах и площадях города баррикад.
Мама работала детским врачом в районной поликлинике, в конце октября она схватила меня и мою сестру, и, как велел перед уходом на фронт папа, увезла на восток — на Урал, в Свердловск, в эвакуацию.
Трое суток ехали мы в теплушке, в вагоне было сорок человек — женщины, пожилые мужчины. Так что в дороге было тепло. Когда приехали, они удивились: разве с нами были дети?
Мама оставила меня с сестрой на вокзале — сторожить вещи, и куда-то ушла выяснять — что и как. Мамы не было долго, стало темнеть, мы замерзли, прыгали, сестра согревала мне ладони дыханием.
В деревянном одноэтажном доме на окраине Свердловска в поселке Челюскинцы мы жили два года и два месяца. Зимы в это время в Свердловске были холодные. Нас поселили в квартире Губайдуллина, рабочего железнодорожного депо, в дальней комнате. Сам Губайдуллин, его жена Анна и их четырнадцатилетняя дочь Виля, жили в проходной комнате с множеством вышитых салфеток на тумбочках, на комоде, буфете, на подушках — повсюду.
Не помню, чтобы там было лето. Мама одевала меня и, одетого, укутывала в одеяло, обвязывала шарфом и на санках отвозила в детский сад. Однажды по дороге я скатился с санок, лежал в снегу и молчал. Мама почувствовала пропажу не сразу — прохожие закричали.
В детском саду было очень светло и жарко, дети строили на ковре из кубиков дома, игрушек было много, а среди них маленький игрушечный самовар, который я хотел украсть, верней, унести к себе домой без спросу, но почему-то побоялся. Воспитательницы, усадив детей в круг, читали сказки. Дети пели песни. Потом игрушки убирали к стене, и в комнате расставляли столы и стулья — для обеда. Я плохо ел и мешал другим. Меня наказывали — ставили в угол носом в стену, чтобы подумал. После обеда в комнате расставляли раскладушки. Мне говорили: не хочешь спать — лежи тихо, не мешай другим. Я укрывался одеялом с головой, там было хорошо. К Новому году воспитатели поставили елку с игрушками, бусами и стеклянной звездой на макушке, мальчиков нарядили в военные гимнастерки и настоящие пилотки и сфотографировали. Беззубые четырехлетние солдаты с пухлыми губами.
Я не умел завязывать шнурки на ботинках. Прикладывал один конец шнурка к другому, но ни узел, ни бантик не получался. В детском саду мне помогала девочка по имени Клара, которая «у Карла украла кораллы». Воспитательницы смотрели и смеялись, их эта сценка умиляла, а дети — хором дразнили нас: «жених и невеста из соленого теста».
Детский сад я не любил. Наверно потому, что там надо было слушаться, а у меня «кнопка в одном месте», как сказала сестра. Меня отчитывали, ставили в угол и забывали там, а девочка Клара жалела меня, сама сказала об этом мне.
В Свердловске я часто болел: ангина, корь, свинка — весь набор. Болеть я любил: все жалеют, разговаривают со мной, а главное — оставляют дома. Перед сном я кричал: «Хочу девку!» Это вошло в семейные легенды, как и мое падение с санок. У нас был бархатный коврик с вышитой девочкой — вроде Красной шапочки, которая выходила по тропинке из леса. Она была моя первая любовь. Когда я болел, то весь день до вечера я был дома один, рассматривал морозные узоры на окне, строил из подушек крепость под столом, перевернув стул, стрелял из его ножек по врагам, рисовал танки и самолеты-истребители, называл их «ястребители», по имени хищной птицы. В доме было очень тихо. Играя или рассматривая фотографии в альбоме, который мама привезла с собой, я засыпал прямо на полу. Однажды я проснулся и посмотрел на окно. В тот день морозных узоров не было, — стояла оттепель, окно оттаяло. Вдруг надвинулась тень, за окном во всю его высоту возник человек. Это был страшный оборванный старик с черной бородой и мешком на плече. Старик прислонил ладони и нос к стеклу, чтобы разглядеть меня в доме, а, увидев, позвал ладонью к себе на улицу. Я забился под стол, сидел там до вечера, боялся выглянуть. Вечером я рассказал о старике. Мама сказала, чтобы я не подходил к окну. Сестра сказала, что это нищий, в районе все его знают, он не злой. Еще сестра рассказала, что в булочной у одной женщины украли хлебные карточки на целый месяц, она страшно ревела.