Мама сказала:
— Придется начинать с начала. Только бы папа…
Зоя Морева
А война все шла и шла
Шанс
Середина сентября 1941 года. Наш эшелон едет на Восток. Харьковский завод эвакуирует на Урал семьи своих сотрудников, точнее, женщин и детей. Место назначения известно немногим. На платформах между товарными вагонами-теплушками едут укрытые брезентом станки завода. Четырнадцать суток пути. Бесконечно долгие и тревожные дни и ночи.
Под равномерный стук колес наш вагон раскачивается и поскрипывает. На двухъярусных нарах слева и справа от входа располагаются по две — три семьи. На один вагон — один мужчина. Он опекает всех: раздает еду, воду, снабжает нас полученными на остановках новостями. Самой черной завистью завидую я его детям: их папа рядом. Такой жгучей зависти я больше никогда в жизни не испытывала. Наш папа остался в Харькове с небольшой группой, которая взорвав завод, покинула город на грузовике, когда немцы уже входили в него со стороны Холодной Горы. Но это мы узнали позже. Отец рассказал нам то, что можно было рассказать.
А пока мы: моя мама, моя четырехлетняя сестренка Галочка и я, девяти лет, не знали, увидимся ли когда-нибудь с папой. Щемило сердце, когда он целовал нас при прощании.
— Береги детей, Олюська, — были его последние слова жене.
Мы не знали, доедем ли целыми и невредимыми до пункта нашего назначения: немцы каждую ночь бомбят железную дорогу и железнодорожные станции.
В те времена мы были атеистами, но казалось, что наш эшелон сопровождает Ангел-хранитель: то поезд останавливается посреди степи, не доезжая до станции, когда ее бомбят, и от содрогания земли вагон подпрыгивает на рельсах, то следующую станцию бомбят после того, как мы благополучно ее проскочили.
Моя мама — натура художественная — смотрела в расположенное под потолком крошечное окошко без стекла, как в ночном небе пролетают трассирующие пули, оставляя за собой зеленый свет.
— Посмотри, Зоечка, как красиво! — звала она меня к окошку. Но я боялась заглянуть в него и уговаривала маму отойти подальше вглубь вагона.
Наконец, опасная территория осталась позади, и нам объявили, что мы миновали Москву. Мы в безопасности! Ура! Всеобщее облегчение и радость на лицах взрослых и детей. Мы остались живы. Ясный, теплый, солнечный денек будто ликовал вместе с нами и обещал долгожданное спокойствие и уверенность в жизни. Как выяснилось позже, не все эшелоны дошли. Попали под бомбежку.
Поезд затормозил и остановился на огромной поляне, окруженной березовым лесом. Вся поляна была уставлена кучками заготовленных березовых поленьев. Красота кругом необыкновенная. Земля покрыта еще зеленой травой, вокруг белоснежные стволы берез с золотыми кронами на фоне безоблачного голубого неба. Сегодня, когда я пишу эти строки, я ничего не приукрашиваю: этот день запечатлелся в памяти навсегда, пока я жива, он во мне.
Раздалась команда: «Выходить! Стоять будем долго». Впервые за несколько дней пути двери теплушки раздвинулись до отказа, радостные дети и взрослые спрыгивали на землю. Звонкие голоса и смех разнеслись над поляной. Моя мама почему-то не решилась покинуть теплушку. Мы втроем, стоя в широком проеме вагона, грелись на солнышке и наслаждались мирной картиной.
Неожиданно раздался рокот мотора самолета, за ним и сам самолет вынырнул из-за леса. Он летит на бреющем полете, а на крыльях — кресты. Какой-то миг самолет прямо перед нашими глазами, мы видим под стеклянным колпаком летчика в шлеме и больших очках. Мы видим его жесткое лицо, казалось, он тоже смотрит на нас. Жуткая минута. Самолет летит к паровозу. Даже ребенку ясно, бомбят с головы поезда.
Все кто был на земле, бросились в сторону леса, кто-то полез под вагон. Мы же продолжали стоять в открытом проеме, только мама обняла нас покрепче. Я понимала, что спасения не будет. «Вот ты какая, Смерть, неизбежная, безжалостная», подумала я в эту долгую-предолгую минуту. Страха я не почувствовала, только было обидно, что прожила я на свете так мало, меньше десяти лет. Больше ни о чем не успела подумать.
Самолет быстро долетел до паровоза, пошел на вираж и… скрылся за лесом.
«Почему?», гадали мы тогда. «Почему?», задавали мы себе этот вопрос уже после войны.