После войны на каждый орден можно было бесплатно проехать на поезде в любой конец страны. Папа поехал в Москву. Министерство угольной промышленности дало ему направление в Караганду и «подъемные». По дороге в Караганду, в Актюбинске, мама купила на перроне буханку хлеба всего за двадцать рублей, и была счастлива. С тех пор мы не голодали.
На работе папа был достаточно жёстким человеком. В Караганде телефон стоял на полу у папиной кровати. Ему часто звонили и ночью. И порой из комнаты доносился чисто мужской разговор с крутой лексикой. Вне работы или дома папа был добрейшим человеком.
Папа работал заместителем главного инженера, затем главным инженером и начальником шахты, заместителем директора Карагандинского научно-исследовательского института, защитил кандидатскую диссертацию. После переезда в Днепропетровск в 1964 году работал в техническом отделе на шахте в городе Павлограде.
Для меня 9-го мая — самый святой праздник. Когда живы были родители, я всегда ездил к ним поздравлять отца с Днём победы и отмечать этот великий праздник. Сейчас их нет с нами. Но я знаю, что 9 мая мне позвонит из Днепропетровск сестрёнка Марина. Скажет, что положила на могилу родителей цветы, и вспомнит папины слова: «Это вы счастливые, что я не был убит».
За месяц до смерти, а умер папа в 95 лет, он мало что помнил. Но о том, что воевал, помнил до последних дней. Я его спросил:
— Папа! Ты воевал?
— А как же! — сразу откликнулся он. — Я до рейхстага два квартала не дошел. Но я на нём расписался.
Папин портрет с орденами и медалями на пиджаке, и вставленная в ту же раму под стекло открытка с видом довоенного рейхстага, стоит у меня в комнате против изголовья. На обратной стороне открытки рукой отца написано: «В память о взятии Берлина. 7 июня 1945 года».
Лилит Козлова
Но вот вдруг — война!
Лилит в годы войны
В 1932 году после окончания Казанского вуза мама получила распределение в Москву на Химзавод N 1.
И мы: я, мама и бабушка, а позднее отчим, прожили в Химгородке возле шоссе Энтузиастов до самой войны.
Дом — последний в Москве. Нет, первый. Дальше лес, дубки. Перед нами — за шоссе Энтузиастов — тоже лес, березовая роща, с подлеском, — непроходимая чаща, полная земляники, черники, цветов и грибов.
Дома стандартные по тем временам — 2 этажа, 8 квартир. Никаких удобств. Коридорная система: одна кухня, четыре комнаты. Голландские печки с топкой в коридоре.
Уборная высилась — одна на несколько домов — на отлете, и была видна из окошка.
С детства примитивный быт воспринимался нормой. Мебели не было, кроме необходимой, корзин и сундуков. У меня была всё же детская кроватка и ширма.
Слово, шипящее, змеящееся: «интеллигенция», полное презрения, как ругательство, а возможно и угроза — я слышала, сколько себя помню. Слово «антагонизм» тоже было одним из первых, мною усвоенных в Химгородке, — это вздыхала бабушка.
В чем-то мне не мешали быть серой, как все. Боялись за меня? Мыслить и чувствовать не учили. Поступков не было, их не замечали — только проступки. Никогда не хвалили, только ругали и требовали. Очерченный воспитанием круг был так узок и прочен, что у меня до взрослости сохранилось ощущение: «Всем можно, а мне нельзя» — и смирение с этим, хотя я и жила постоянным правонарушителем. Но какие это были мелочи! Например, пробежала из гостей со второго этажа лет в 12 по холодной лестнице неодетая. Бабушка сразу же: «Ну вот, тебе не будет коньков!»
Многих своих грехов я не помню, но на даче под Казанью, в Займище, меня частенько бабушка стегала веревкой — это я помню. Мне было10 лет. Конечно, я не молчала, ведь было больно…
В нашем рационе преобладала картошка. Суп, часто мясной (продукты давали по талонам), был только с картофелем без травяных приправ, жарилась картошка и на второе. Помню, как мама приходила поздно, затемно, бабуся очень беспокоилась и встречала ее перепуганным вопросом:
— За тобой гонятся?
На это мама сердилась, хотя на улице было уже давно темно, а места глухие и беспокойство бабушкино было понятно. После этого следовала вторая волна маминого недовольства:
— Картошка совсем сухая!
Бабушка, ожидая маму, разогревала ее на керосинке — и вот теперь это были жареные картофельные сухарики, об которые можно сломать зубы. Бабуся миролюбиво говорила: