Шаги повернули за мной. Вдруг я почувствовала какое-то странное прикосновение к спине — и мой преследователь повернул обратно. Я была рада добежать до дому, и там обнаружилось, что через верхнюю часть пальто проходит косой разрез, видимо, бритвой. Все порадовались, что пострадала одежда, а не я. С тех пор я старалась возвращаться с Левкой Эпштейном — он жил на той же улице. Шел 1942-й год.
Помню, как в 1941-м мы ели один раз в день, где-то в 3 часа дня, по 2 картошки на человека, и
как однажды у меня был голодный обморок — и невероятно упорный, на всю первую зиму- фурункулез, а к лету — гастрит. Периодически я из-за очередного фурункула не ходила в школу, особенно из-за тех, что вырастали на голове. Они долго не могли прорваться, невероятно болели, но мне их не вскрывали. Вылечилась я к весне пивными дрожжами.
Так голодно было не всегда, только до первого лета. Как-то Наля, поехав на фронт, привезла оттуда мешок гороха. С тех пор горох для меня — лакомство. А в 1943-м мы догадались есть беззубок, двухстворчатых моллюсков, которых в Волге полно… Но все-таки это был голод, с типичной для него психологией: с одной стороны подспудная главная, неотступная мысль о еде, а с другой — стремление скрыть эти муки, стыд за них.
Быт был самый непритязательный и в Москве и здесь. Было только самое главное, без чего нельзя. В 10-метровой Налиной комнатке нас жило четверо, но я не роптала, даже, пожалуй, просто не замечала никаких неудобств. Не помню, чтобы меня волновало то, что уроки мне приходится делать на гладильной доске, перекинутой от письменного стола до подоконника, что спала я на полукруглом диванчике, для меня коротком. Видимо, мысли мои были далеко, я жила и дышала не этим.
А вот что было мне не по душе, это отсутствие одежды, которая бы меня красила. В 13 лет я была неуклюжим подростком, еще не сформировавшимся и угловатым, с большими ногами и очень длинными руками, острые локти которых не давали мне жизни: я все время о них помнила. И еще у меня не было бедер и талии, и я стеснялась своего вида. Бабуся же, больше всего заботясь о моей скромности — чтобы она не дай Бог, не переросла в кокетство, одевала меня безобразно. Все, что шилось для меня в Казани, делалось на вырост.
Розовая блузка — единственная новая, которую я помню на себе в 8-м классе, сваливалась с плеч и толстила меня, юбка, перешитая из платья, была длинна и широка в талии.
Чувствовала я себя в такой одежде ужасно. Если это прибавить к тому, что я не умела общаться с детьми…
Зимой 41-го было сшито зимнее коричневое пальто из рогожки с коричневым же цигейковым воротником. Я почти закончила расти, мне шел 14-й год, но оно доходило мне до половины икр, и я ходила, путаясь в полах. А тогда носили короткие вещи.
Длинный подол мешал мне на строевых занятиях, когда отрабатывался шаг с высоко поднятой ногой. Воображаю, какой смешной у меня был в этот момент вид!
Сшили мне сарафан из обрезков, комбинированный (на который, кстати, бабушка отдала кусок из своего нарядного платья — так она похудела). На примерке она приговаривала:
— В талию брать не надо!
И все сшитое получалось жуткими балахонами.
Пальто я сама себе сузила, сделав вытачки на спине, но это уже в Москве.
И сквозь все это — непрерывное веселье, самые лучшие, самые полные два школьных года! Письма солдатам, шитьё меховых варежек, летом — работа в колхозе.
Я училась в прекрасной 19-й школе имени Белинского, в одном классе с большим количеством эвакуированных из Москвы и Украины. Заканчивала учебу я в Москве, в 1945-м, на Электрозаводской, 446-ю. Я попаду в нее после бурной, интереснейшей казанской жизни, после дружбы со Светланой Дубровиной, дочкой замдиректора ЦАГИ, (она умерла в 1993-м, мир душе ее!), и Алешей Абрикосовым, сыном знаменитого медика, вскрывавшего Ленина. (Мой одноклассник стал академиком и Нобелевским лауреатом, последние годы жил в Америке. Умер в 2016-м). Они сыграли большую роль в моей жизни. Без них не было бы ни горных лыж, ни альпинизма.
В Химгородке вокруг меня были дети рабочего поселка, и я не дружила с ними. Но первого сентября 1941 года многое в моей жизни и во мне меняется.
19 школа начала работать в старом деревянном здании, отдав свое, новое, под госпиталь. Примерно через два с половиной месяца обычной школьной повседневности заболевает наша классная руководительница и уходит из школы. Весь наш вполне добропорядочный класс ее провожает, а потом нас рассортировывают, и я попадаю в 7 «г», где учатся эвакуированные москвичи, дети отцов из Академии наук и ЦАГИ — их почти полкласса. Вот тут-то всё и начинается, прежде всего — новая я.