Этой же зимой, но после Нового года, пока мама скиталась по больницам, я заболела малярией. Началось с обычных приступов, через день: озноб, температура, а наутро ты совершенно здоров, хоть и слаб. Такие приступы у меня уже были в 39-м, но тогда я вылечилась хиной. А эти начались летом, перед девятым классом, когда я была в гостях у Светки в Отдыхе. Тогда не было города Жуковского, а стояли два стандартных дома, в одном из которых они жили летом, в обычной квартире городского типа. Мы купались, когда вдруг налетел ливень. Мне пришло в голову переждать его в воде: меньше намокнешь. Минут 10 мы сидели по шею в речке, избиваемые крепкими каплями, надувающимися перед нашими носами громадными пузырями. Через час меня зазнобило. Меня уложили, и Ольга Павловна вызвала мою маму — ей казалось естественным, что она немедленно примчится к дочке в беде. И мне захотелось почувствовать себя любимой дочкой, из-за которой нетрудно сделать получасовое путешествие на электричке. Я блаженно ждала маминого приезда, но она, появившись, сказала:
— Итак некогда, ты же знаешь! Оставайся здесь, приедешь завтра, — с тем и исчезла.
Приступы быстро закончились, малярия притихла, но оживилась зимой. Она была на редкость упорной, немного отступала под натиском хины и акрихина, а потом бросалась на меня, ослабленную недоеданием во время войны, снова.
Полез второй ряд приступов со сдвинутым периодом. Утром только оправишься от одного, как вечером начинается новый. Я понимала, что у меня две малярии.
Иногда приступы складывались, суммировались, и, были тяжелые вечера и ночи, которые вспоминаются сквозь туман жара. Я была в полузабытьи, в ночи стоял какой-то ужасный рев — у нас так случалось, — и казалось, что из этого рева складывается какое-то низко нависающее, давящее небо — черное. Папа водил меня в туалет, поддерживал — я сама не могла дойти, меня шатало. Хинные таблетки заменили уколами. Делали их упорно и систематически. Болезнь сдалась после 40 уколов. Навсегда.
Совсем недавно при обследовании выяснилось, что у меня была не только обыкновенная малярия, но и тропическая.
Мы жили уже в Новых домах, в 8-м корпусе. У нас была небольшая комната в коммунальной квартире, где мы прожили до конца моего второго курса. Помню, справа от окна из-за нехватки места стоял комод на комоде. Потом один из них, разваливающийся, получил название «недвижимость» и перекочевал позднее за мной на дачу.
Новые дома — это станция «Новая» по Казанской железной дороге. Мы ездили в центр только электричкой, это было удобно. Однажды я попала в ужасную толкучку, и меня помяли. На следующий день с сердцем творилось непонятное: в нем что-то жарко переливалось и булькало, боль такая, что невозможно сдвинуться с места. Дома никого не оказалось. Может быть, мама была в командировке. Помню, как я с большим трудом, плача, еле-еле передвигалась, держась за какой-то забор. Я добралась до заводской поликлиники и нашла того единственного врача, о которой знала от мамы — Ефанову. Потом мне мама говорила, что она гинеколог. Но тогда я этого не знала, мне было 16 лет, и я не могла двинуться от боли.
Врач, в лучших традициях советской медицины, меня выругала, пристыдив: «Такая молодая, как не стыдно!» В те времена считалось, что сердце имеет право болеть только в старости. Я ушла, не получив никакой помощи, даже словом. Через три дня все постепенно утихло, но что это было, я не поняла. Может быть, это была реакция на сильное давление в области сердца, когда меня помяли в электричке? От удара в область сердца умирают…
Но я не умерла, война закончилась, и жизнь постепенно налаживалась.
К прискорбию нашего Союза литераторов Лилит Николаевна Козлова уже не сможет вместе с нами встретить 75-ю годовщину Победы.
Кем стала строптивая девочка-подросток, рассказавшая нам о своём военном детстве? Писатель. Поэт. Доктор биологических наук. Профессор-физиолог. Её исследования психофизиологических особенностей человека легли в основу публикаций о творчестве Марины Цветаевой.
И ещё Лилит была спортсменкой: альпинист, слаломист, перворазрядник по сплаву по большим и малым рекам. 95 ярких, деятельных лет щедро отмерила жизнь этой замечательной женщине — матери четырёх дочерей.