Может быть, именно поэтому у нас в классе никогда ничего не пропадало: отношения строились на основе полного доверия. Взять чужое было невозможно.
А в школе процветает воровство. Тащат всё, что плохо лежит. Что лежит хорошо — тоже тащат. Постоянно пропадают вещи в раздевалке: шапки, куртки, пальто. Пропадают вещи и деньги и из учительской раздевалки. Но директриса не дремлет. Она на посту. Бдит. Принимает меры. Для учителей вывешивается предупреждение:
«Тов. учителя! Не оставляйте в раздевалке ценные вещи».
Интересно, шуба — ценная вещь? А шапка, сапоги? И если их нельзя оставлять, то что тогда можно?.. Перестала я задавать вопросы, когда пропали мои босоножки.
На ученические раздевалки повесили огромные до неприличия замки. Всем учителям велено было выводить детей, с I по X класс. Вам не приходилось видеть, как маленькая хрупкая учительница ведёт по коридору современных десятиклассников… парами? Прелюбопытное зрелище!
Отправила в раздевалку вторую «звездочку», самую самостоятельную. Знаю, что оденутся, помогая друг другу, И пойдут домой. Вдруг возвращается взволнованная Инна:
— С.Л., там опять та тетенька, забыла, как она называется — она опять сердитая и на вас кричит!
Иду. Около раздевалки директриса. Изливает на меня своё негодование:
— Вы почему нарушаете приказ?! Почему детей отпускаете одних?!
— Но почему бы мне их и не отпустить? Они люди взрослые, самостоятельные.
— А если они пойдут по карманам лазать или куртку украдут, кто будет отвечать?!
— Не смейте так говорить! — взорвалась я.
Вот тут она вдруг вспоминает о педагогической этике и немедленно обвиняет меня в том, что я растоптала святыню.
Малышата молча и как-то очень сосредоточенно слушают предложения главного воспитателя школы об их воровских наклонностях. О чём думают — не знаю…
В свете принятых мер — замки, объявления, приказы, запреты и нагоняи — как-то сама собой отпала надобность в воспитании. Блестящий результат! Но радовал он администрацию недолго. Стало трудно красть — тогда ученики постарше начали грабить малышей прямо на школьном крыльце.
Я хотела писать только о театре, о юморе, об игре.
О долгом и непростом становлении коллектива и каждой личности в нем. Мы, наше поколение, росли и получали заряд в школе шестидесятых. С огромной благодарностью вспоминаю учителей своей школы в г. Энске. Нас учили интеллигенты — собой, своим отношением к труду, к человеку, к жизни. Нас пропитывала атмосфера школы — доброжелательная и радостная. Создавали её Вера Петровна, Ирина Ивановна, Валентина Ивановна, Христиан Христианович, Раиса Кузьминична и многие другие. Были и иные, которых не хочется называть, но они погоды не делали. Помню «битвы» за место на первой парте, возле стола нашего классного, Аркадия Григорьевича Тарасова: на том столе всегда лежали горы увлекательнейших математических книг, и на них разрешалось набрасываться, когда сделана классная и домашняя работа. Аркадий Григорьевич принял нас из добрых рук Анны Степановны Ключник в VII классе и звал только на «вы», как уважаемых сотрудников. Он и нас верил. Спокойный и деликатный Михаил Никитич Воронков учил нас физической культуре. Он устраивал соревнования, не уступающие Олимпийским играм по накалу страстей участников и болельщиков, которые часто менялись местами. А школьные концерты, смотры, вечера! Уходить из школы не хотелось. Мы её любили.
Но уже при нас, в конце шестидесятых, начали появляться «новые» люди. Сначала они были в тени, не вписывались в ансамбль, но через несколько лет стиль школы стал другим. Уходили настоящие учителя: они хотели учить детей, а не бороться или «выживать». Ушла радость учения. Появились грубость, подозрительность, лицемерие. Количество копилось, переходило в новое качество. Школу корежило, меняло до неузнаваемости. И в начале восьмидесятых приходится писать об идиотизме окружающей нас среды, где потихоньку исчезли нравственные ценности, где мораль перевернулась с ног на голову, где от одного человека ничего уже не зависело, так как его жестоко били за добросовестную работу. Превозносилось то, за что из школы гнать надо, и уничтожалось нормальное, человеческое. Безумной становилась школа, в которой молчали учителя, задавленные обстоятельствами, потому что тех, которые не молчали, давно «ушли». Но самое страшное, что школа привыкла к своему безумию, воспринимала его как норму и к тому же приучала детей. А сравнивать им не с чем.