Парень, орудовавший пальцами в джинсах девушки, чуть посторонился, уступая свою добычу странному незнакомцу с отрешённо-пугающим взглядом и военной выправкой. Тот с размаху, будто боясь, что передумает, прижал её руки к стене своими ладонями, а затем, будто что-то вспомнив, резко развернул её спиной к себе. Так оказалось намного проще…
Позже, когда напряжение спало и Стюарт отстранился от девушки, которая всё ещё покорно вздрагивала, будто продолжала чувствовать на себе чужое тело, он мельком, краем сознания отметил, что её фигура напомнила ему Флоренс. Однако Стюарт не задумывался над этим и лишь молча пробирался вперёд, к выходу из толпы; так же молча и медленно отыскивал свою машину и укладывался спать. К этому времени уже стемнело, и он не увидел, как «Rage Against The Machine» сжигали висевший на одной из колонок американский флаг, которому он служил по другую сторону Атлантики…
Весь следующий день он провёл будто в прострации, покинув машину лишь для того, чтобы купить бутылку воды. Голода не чувствовалось, в голове было пусто, не думалось и не хотелось уже ничего. Даже на выступления Стюарт не пошёл — вряд ли они могли ему показать что-то большее, чем то, что он видел вчера — и наблюдал за ними, лишь сидя на капоте. Иногда ему хотелось курить, и он по привычке отходил подальше, но быстро возвращался, не успев насладиться сигаретой: ему казалось, что возле своей машины он не одинок и что она разделяет его состояние, хоть и молчит. Звуки последнего дня фестиваля уже ничего не затрагивали в его душе и подсознании, и поэтому когда поздно вечером начали выступать «Red Hot Chili Peppers», Стюарт воспринял это совершенно равнодушно. Когда в толпе появились «свечи мира» и начали колыхаться в ритм песням, он смотрел на них не мигая, так что огоньки сливались в одно пятно. Когда посреди публики возникли костры, он докуривал последнюю сигарету, даже не вставая с капота. Когда загорелась аудиобашня, а Энтони Кидис перед исполнением хендриковского «Fire» ударился в лирику и поведал о том, как красиво смотрится пожар с высоты сцены, словно Коппола вновь снимает «Апокалипсис сегодня», Стюарт лишь растянул в ухмылке уголок рта. Когда пожар потушили, но вместо него возникли другие, когда они стали разрастаться, а толпа распалась на группки и принялась крушить всё подряд, Стюарт оставался недвижим. Он не знал, почему не двигается с места и не пытается уехать. Наверно, где-то на дне сознания или души теплилась надежда, что он, сидящий на капоте подобно химере с соборе Нотр-Дам, не пустит дальше лавину разрушения, подобно тому, как Джо Кокер, если верить легенде из его детства, своим голосом отодвинул начало воскресной грозы на Вудстоке шестьдесят девятого года…
Поэтому когда в неверном далёком отблеске костров возле его машины мелькнула словно возникшая из ниоткуда женская тень, он даже не пошевелился, лишь сознание отметило как факт: «Пришла» — но радости от её появления уже не было. Сознание даже не отметило то, что этот силуэт был излишне напряжён и пытался своим напряжением скрыть испуг. Зато когда в этом же отблеске мелькнули ещё две тени, которых здесь, на этом пятачке авиабазы быть не должно, Стюарт тут же напрягся, как будто его мгновенно перенесли из штата Нью-Йорк на улицу косметского Урошеваца, и, соскочив с капота, быстро и мягко шагнул к силуэтам.
Флоренс стояла возле передней дверцы, почти прижатая к ней двумя парнями, крепко держа в руках свою дорожную сумку. Стюарт бросил взгляд на них и тут же узнал тех, что вчера прижимали к сцене танцевавшую девушку. На какую-то секунду в глаза бросилась ярость, до мельчайших подробностей, вплоть до дрожи покорного девичьего тела, вспомнилась вчерашняя сцена, и Стюарт, понимая, что его главное оружие сейчас — хладнокровие, медленно и тяжело сказал:
— Садись в машину.
Один из парней уже делал недвусмысленное движение в сторону Флоренс, однако на секунду замер от неожиданности, повернув голову в сторону этого внезапно раздавшегося голоса, и этой секунды хватило для того, чтобы она юркнула на переднее сидение и на всякий случай заблокировала дверь.
— Мистер, — как можно более спокойно и даже примиряющее произнёс второй, — поделиться не хочешь? Минут на десять, не больше.
— Мы ж ведь делились, — добавил первый.