Замысел американцев строился как раз на этом миномётчике — точнее, на одном лишь факте его существования. По-настоящему искать его, естественно, никто не собирался: командование сектора рассудило, что пока от таких действий не пострадал никто из военных, это дело — головная боль исключительно международной полицейской миссии. Планировалось, что кто-нибудь из отряда Курца (Стюарт не знал, кто именно, но не исключал, что это будет Драган как человек, более-менее хорошо знавший базу) на следующую ночь после прибытия журналистов подъедет таким вот образом к базе и выпустит несколько мин в её сторону, после чего быстро скроется. Часовые откроют стрельбу, но, понятное дело, безуспешно. Тут же в разные направления выедут усиленные патрули и начнут прочёсывание местности. В одной из полуразрушенных деревень кто-то наткнётся на подозрительный автомобиль, чьи протекторы якобы совпадут со следами протекторов, оставленными машиной «безумного миномётчика», и в это время их обстреляют. Дальнейшее уже было делом техники: подкрепление, облава, прочёсывание, перестрелка… Естественно, в присутствии журналистов. Несмотря на выделявшиеся для операции боевые патроны, солдаты, для которых всё это выглядело как настоящее задание, должны были стрелять на поражение лишь в самом крайнем случае. В остальном же им следовало целиться поверх голов, только чтобы подавить огонь. Как выражался капитан Рассел, «мы не собираемся развязывать третью мировую войну ради десяти минут эффектной телепередачи».
Национальность «миномётчика» решили не подчёркивать: на этом настоял Стюарт. Собственно говоря, ему и не пришлось особо настаивать: достаточно было лишь намекнуть Расселу, что этим американцы покажут свою непредвзятость, как капитан тут же согласился. На тот случай, если бы у журналистов возникли неудобные вопросы, они даже придумали замечательный ответ: «Нас интересуют не национальности, а мир и порядок». Правда, Рассел не преминул заметить, что «любому здравомыслящему человеку будет понятно, чьих это рук дело, потому что вряд ли албанцы станут стрелять по тем, кто принес им свободу», на что Стюарт возразил, что здесь мозги могут поехать у человека любой национальности и по любому поводу. «Может, мы его родственника взяли, который „траву“ вёз в машине или оружие. Вот он и обиделся, — предположил он и добавил: — Помните ведь, сэр, что недавно сербы в Митровице устроили полицейским, когда те арестовали одного из них, что албанца в драке ранил?»
— Да, — согласился Рассел, — говорят, там и вправду горячо было. И легионеров избили, и парочку машин сожгли, и станцию даже блокировали… Ну, у нас бы это не прошло, конечно, — тут же самодовольно добавил он. — Я не знаю, с чего это французы так свой Иностранный легион расхваливают, но вояки они стали никудышные. Практики маловато, наверно… Но вы правы, сержант: нам надо всё сделать, чтобы показать свою беспристрастность к кому бы то ни было. Ну а там как обернётся… Но вы же понимаете, что каков будет окончательный материал, никто пока не знает.
— А разве вам не будут его показывать?
— Такие вещи, — хмыкнул капитан, — обычно показывают кому повыше. Там по итогу и решается, на чём сделать акцент, а что затушевать. Тут же ещё и политика телеканала замешана. А если ещё и на конгрессе всё завязано, то… — Рассел развёл руками, и Стюарт понял, что минутка откровенности на этом закончена.
Окончательный план он вызвался передать Курцу сам. На сей раз они встретились в доме Станковича, владельца того самого разрушенного магазина. Повод для визита к нему подвернулся как нельзя кстати: разлакомившиеся лёгкой добычей албанцы решили ограбить и жилище. Станковича спасло лишь то, что буквально накануне к нему были отправлены двое солдат из отделения Фоксли, так что когда наутро сюда явился десяток мародёров, их ожидал весьма неприятный сюрприз. В тот раз дело закончилось шумом и криками, но дом остался целым, а военным добавился ещё один гражданский объект, который следовало охранять посменно. Вот эту смену для парней Фоксли и вёл с собой Стюарт.
Курц уже ждал. Пока солдаты обустраивались, обменивались друг с другом последними новостями и уточняли, что здесь да как, они уединились на кухне. Любица, жена хозяина — немногословная красивая скуластая сербка средних лет — подала кофе в крохотных чашках и тихо вышла в гостиную. Наблюдая за тем, как Курц достаёт карту и раскладывает её на столе, Стюарт отпил глоток и тут же зажмурился: напиток был до того крепким, что казался горьким.