— Ну, по тебе не сильно скажешь, — невольно вырвалось у Стюарта.
Флоренс удивлённо приподняла брови.
— Прости, а ты разве меня так хорошо знаешь, что можешь судить, как у меня проявляется волнение?
— Я не хотел тебя обидеть, извини, — Стюарт мысленно обругал себя за сказанное. Он чувствовал, что уже наговорил столько, что любая женщина на месте Флоренс просто встала бы и ушла, и недоумевал, почему этого не сделает она. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы всё это закончилось, причём до такой степени, что Стюарт сам не понимал, откуда взялось это желание. — Я совсем другое имел в виду…
— Ты меня не обижал, всё в порядке. Мне просто стало интересно… Но я вправду не за этим сюда приехала.
«А за чем же?» — чуть было снова не вырвалось у Стюарта, однако он вовремя прикусил язык и вместо этого спросил:
— И как тебе новая работа? Лучше, чем в газете?
— Ну, пока нравится, — немного задумчиво заговорила Флоренс. — Интересно. Необычно, так скажем. Конечно, есть разница, но пока мне это по душе.
— А тут как тебе? В Космете, в смысле? — тут же уточнил Стюарт.
Флоренс немного помолчала.
— Странно здесь всё, — в её голосе неожиданно прозвучала грусть. — Страна красивая, но люди замкнутые, не очень разговорчивые. Как будто подавленные, причём все — и победители, и побеждённые. Мы тут уже почти две недели, за это время где только ни побывали, и мне всё больше кажется, что нам тут не рады. Мы снимаем много, но я очень сомневаюсь, что то, что мы снимаем, увидят в Штатах.
— Почему ты так думаешь? — тихо спросил Стюарт.
— Почему?.. Ну вот что бы ты, например, сказал, если бы увидел по телевизору, как где-то в деревне остающаяся албанская семья провожает сербскую, которая уезжает в Белград, и все обнимаются и плачут так, будто они — ближайшая родня?
— Я бы подумал, что это какая-то ошибка. Или… не знаю, в общем, что бы я подумал. У меня другие воспоминания о сербах и албанцах.
— А это не может быть ошибкой, потому что я это видела своими глазами. Ты мне веришь? — Флоренс подалась к нему.
— Фло, успокойся… Конечно, я тебе верю.
— Я спокойна, Стюарт. Ты говоришь, у тебя другие воспоминания. Может, потому, что ты приходишь к этим людям в военной форме?
— Прости, но я не вижу связи. — Чувствуя, как его охватывает странное, непривычное волнение, Стюарт встал и опёрся о спинку койки. — Ты считаешь, что моя форма — это причина, по которой они стали друг друга резать, а потом как-то плохо ко мне относиться? Ладно… Это, конечно, дерьмо полнейшее, но хорошо — допустим, ты права. Тогда почему они тебе не рады, которая пришла к ним в обычной одежде?
— Потому что я пришла к ним после тебя. — Флоренс тоже встала. — Я пришла к ним с камерой, со своими вопросами и снимала то, как они живут после войны. Кому это понравится? Кому понравится то, что его жизнь, его горе или боль могут послужить для кого-то неплохим вечерним шоу?
Оба не отводили глаз, будто стараясь переглядеть друг друга. Пауза затягивалась. Наконец Стюарт глубоко вздохнул и заговорил как можно медленней и спокойней, лихорадочно вспоминая все те интонации, о которых штатные армейские психологи упоминали на различных тренингах, говоря о подобных случаях:
— Ты немного не так это воспринимаешь, Фло. Пойми, мы к их войне непричастны никак. Мы сюда пришли как раз для того, чтобы её прекратить. Мы ж не заставляем их ставить памятник нашему президенту, они сами его ставят, по своей воле. Что это — разве не благодарность нам? Я до сих пор, бывая на патрулировании, вижу в их глазах ненависть друг к другу и понимаю, что только моё присутствие сдерживает их от того, чтобы снова не наброситься друг на друга. Тут к копам за помощью обращаются даже для того, чтобы заставить соседа подъезд к дому от мусора очистить или забор чуть передвинуть, а то проходу мешает. Вы на полицейских станциях или на блокпостах бывали, разговаривали с теми, кто там стоит? Вам расскажут даже больше того, что я могу рассказать. Ты не суди по одной сцене, которой стала свидетелем, обо всём, что тут творится.
— Мы везде были, Стюарт, — неожиданно устало ответила Флоренс. — Мы со многими говорили. И видели всё. А вечерами смотрели то, что отсняли, и думали, обсуждали… Ты говоришь, у них до сих пор ненависть есть… А вот представь себе двух убийц. Один будет убивать чужого, незнакомого ему человека, а второй — своего друга. Или брата. Или даже просто соседа, с которым жил рядом всю жизнь. Можешь кого угодно подставить сюда, хоть мужа и жену. Кто будет более жестоким, как ты думаешь?