Рассел говорил так чётко и отрывисто, будто обрубывая фразы, что стоявший чуть впереди Стюарт в первое мгновение подумал, будто это произносится на камеру. Однако обернувшись, он увидел, что оператор аккуратно складывает камеру в футляр, и на какой-то миг даже пожалел о том, что эту речь не сняли: в свете проведённой акции она выглядела весьма впечатляющей.
— Благодарю за откровенность, капитан, — холодно проговорила Флоренс.
Подошедшие Патрик и Фоксли отрапортовали об окончании успешно выполненной работы, и Рассел отдал приказ грузиться. Колонна медленно потянулась на выезд из Плешины. Жители провожали её всё в том же гробовом молчании.
Экскурсию по базе, как и интервью с заранее выбранными военными, пришлось отложить до завтра. Все находились под слишком сильным впечатлением от того, что Рассел назвал «прогулкой», да и вернулась колонна чуть ли не в вечерних сумерках, хотя Плешина находилась максимум в часе езды от базы. Чтобы немного развеять обстановку, по возвращении в Кэмп-Бондстил капитан объявил, что через два часа в офицерском клубе состоится концерт местной художественной самодеятельности, и пригласил на него «всех, кто хочет».
— Это вы ради нас стараетесь? — с подозрением спросил Флоренс.
— Вовсе нет, — пожал плечами Рассел. — Культурный досуг — неотъемлемая часть жизни американского военного, как и тренировки, и повседневная работа. Все готовятся к открытию памятника, мисс. Такое событие вряд ли повторится в скором времени, как и визит мистера президента в Космет. Конечно, местные жители готовятся к нему. Не вижу причин, почему бы не дать им возможность показать своё мастерство на территории Соединённых Штатов.
Слышавший всё это Стюарт недоуменно глянул на Патрика, затем на Тима. Оба ответили ему такими же взглядами. «И когда же это он успел, а?» — восхищенно подумал Стюарт, понятия не имевший ни о каком «культурном досуге» как неотъемлемой части собственной армейской жизни, кроме полной возможности распоряжаться своим временем после пяти вечера.
Через два часа просторный клуб был набит чуть ли не под завязку, причём там собрался не только офицерский и сержантский составы, но и рядовые, а в окна заглядывали рабочие-албанцы. Трудно было понять, что ожидал увидеть каждый, однако настроение у всех было взбудораженным.
Стюарт сидел позади всех рядом с Флоренс и переводчиком, который присутствовал на допросе у Канзасца, и думал лишь об одном: не влетит ли Расселу за подобное. Это действительно было из ряда вон выходящее событие для тех, кто жил на недостроенной ещё базе, и капитан рисковал слишком многим, устраивая такие развлечения. Стюарту казалось, что этот концерт нельзя было оправдать тем, что они готовили, однако глядя на то, с какой уверенностью держался Рассел, он начинал думать, что ещё очень многого не знает и что к приезду журналистов готовились намного более основательно, чем он мог подумать и даже представить. В какой-то момент в его голову закралась околопараноидальная мысль: а не спровоцирована ли на самом деле эта драка в Плешине и не стоит ли за всей сегодняшней историей чья-то более высокая тень, нежели даже самого капитана? Однако думать в подобную сторону было крайне опасно, и Стюарт постарался быстро выбросить такие мысли из головы, предварительно оглядевшись по сторонам, как будто боялся, что кто-нибудь может увидеть, как они вылетают из его головы, и ненароком распознать.
Он и сам не знал, что ожидал от этого концерта, однако он явно не оправдывал его ожидания. Местные поэты читали какие-то стихи, больше похожие на прозаические отрывки, в которых не было понятно ни строчки, коллективы пели какие-то протяжные песни — то ли народные, то ли современные, но стилизованные под народные. Однако Флоренс слушала всё это с напряжённым неслабеющим вниманием. Стюарт видел, что она тоже не понимала ни слова, однако что-то в происходившем на сцене привлекало её внимание настолько, что она как будто даже не замечала, что за нею временами наблюдают. В какой-то момент, когда со сцены звучала особенно трогательная песня, от которой к горлу невольно подкатывал комок, с настолько часто повторяющимися словами «Косово» и «Митровица», что даже Стюарт выучил, как они звучат по-албански, Флоренс повернулась к переводчику и, извинившись, спросила, о чём они поют.
— Это песня о нашей надежде, — ответил ей переводчик. — Не знаю, известно ли вам или нет, но Косовская Митровица разделена между двумя народами. В северной части живут сербы, в южной — мы. И в этой песне мы выражаем надежду на то, что когда-нибудь она станет единым целым, как и вся страна.