А мать расскажет, как отец штурмовал Алабары, как освобождал невольников на острове работорговцев — Арроле. Как стремительным маршем пронесся через Киатту и Арли, спеша на помощь Ушагану.
И никого не спас.
Карша брел позади госпожи. Ее огромный зад, обтянутый драгоценным шелком, колыхался, ходил ходуном, словно жернова — могучие, обширные жернова. Нет, как бурдюки, налитые маслом. Упругие. Лоснящиеся.
Впереди, перед госпожой, шел другой раб, молодой и красивый Арбах. Он должен был расчищать дорогу госпоже, но ему не приходилось даже шевельнуть рукой с жезлом. Он шел такой спокойный, горделивый, исполненный сознания своей неотразимости, что встречные сами уступали ему дорогу, а иные, из нищих беженцев, которых теперь было много в городе, принимали его за вельможу и кланялись.
Госпожа тоже шла, раздуваясь от гордости. Ведь этот красавчик, шагающий впереди — был ее собственностью.
Арбах был монахом, вернее, хотел им стать. Но ему это не удалось — пришли хуссарабы и жизнь перевернулась. Теперь этот юноша, почти мальчик, вместо целомудрия, к которому стремился, стал самым развратным человеком из всех, кого знал Карша.
Хуже вот этих шлюх, толпящихся у входа в святилище Хуаммы, где им разрешено зарабатывать деньги и для себя, и для храма.
Хозяйка между тем дошла до стены, у которой сидели нищие, и стала раздавать милостыню, — мелкими аххумскими монетами. Нищие в голос завыли, лицемерно восхищаясь добротой и милосердием прекрасной госпожи.
Карша, проходя мимо последнего — одноглазого, который к тому же еще притворялся безногим, не утерпел и лягнул его ногой. Безногий рассыпал деньги, завопил, и кинулся их собирать. При этом приподнял повязку: как тут без второго глаза? Того и гляди, товарищи стянут монету.
Вот и храм. Но госпожа пришла сюда не молиться. Она пришла погадать и поговорить с толстым жрецом Пахаром. Пахар когда-то был начальником храмовых служб, но после того, как хуссарабы казнили большую часть настоятелей храмов — причем резня была учинена под стенами самой Хатуары, — Пахар стал настоятелем. В его ведении оказался храм Нун — богини луны, которая посылала людям вещие сны и знала будущее.
Теперь, глядя на Пахара, никто бы не подумал, что еще недавно его звали Голоногим — за привычку бегать по двору, подоткнув подол рясы под пояс.
Теперь Пахар был нетороплив и значителен. Его храм стал самым богатым в Хатуаре. Люди все меньше молились Аххуману и другим богам-воителям, которые не смогли защитить Аххум; люди больше не знали будущего, и предсказания Нун стали им нужней всего.
Пахар встретил госпожу на входе, как самую дорогую гостью. Они вошли в боковую галерею, которая вела в исповедальню — комнату, предназначенную для бесед.
Арбах немедленно сунул жезл за пояс, вынул два шарика и принялся подбрасывать их одной рукой. Другой он подбоченился, искоса оглядывая толпу. Сейчас он найдет в толпе смазливое лицо прихожанки и начнет строить ей глазки…
Карша сложил зонтик, с наслаждением присел в тень, прислонившись спиной к стене.
Он закрыл глаза и почти сразу же уснул.
Ему снилась не та последняя битва, которую он проиграл — хотя мог бы сдаться и начать служить хуссарабам, не изведав рабского ошейника, — нет, ему снилось именно то, что он ненавидел.
Рабство.
Туманные горы
Намухха, присев на корточки на вершине Анкон, смотрел вниз, на зеленую прибрежную полосу Северного Аххума. Он слышал, как подошел Аххуман, но не повернул головы.
Аххуман загородил солнце. Намухха поднял голову и сказал:
— Ты огорчен.
— Да, — ответил Аххуман. — В святой книге, которую читали в монастыре в устье Тобарры, написано: горе тому, кто огорчит строителя…
— А еще там написано: око за око, — сказал Намухха.
Они помолчали.
— Ну, что же ты не расскажешь мне о своих подвигах? — чуть насмешливо спросил Намухха.
— Подвиги… Я убил предателя. Но это не подвиг.
— К тому же ты дал убить себя, — в тон ему продолжил Намухха. — Я знаю. Даггар.
Аххуман кивнул.
— Я ничего не смог поделать. Смертные слишком смертны…
— Смертные могут стать бессмертными, если прославят себя, — возразил Намухха. — И о Даггаре уже рассказывают чудеса, а этот чудак Крисс описал его подвиги, не пожалев чернил.
— А ты? — спросил Аххуман. — Где был ты?
Намухха широко улыбнулся, поднялся, и показал на юго-запад, на блестевшее в туманной котловине озеро Нарро:
— Я добрался до бога Нарронии. Хотя это было нелегко. Я не стал героем, но я вызвал героя.
— Шумаар?
— Шумаар, — подтвердил Намухха.
— А мне показалось, — с новым вздохом сказал Аххуман, — что героев уже не осталось.
— Шумаар всё сделал сам. Нарронии больше нет, — я сделал то, что хотел. Но Нгар, которому я дал новую жизнь — не герой. И тут ты прав: героев почти не осталось. Я надеялся, что Нгар, обретя новые силы, вступит в бой. Но у него кончились жизненные силы. Он уже ничего не желал. Он был сломлен.
— Он был сломлен давно, — сказал Аххуман. — Еще в детстве, когда его мать убила отца. С тех пор он стал мстить всем, поскольку это был единственный выход, чтобы забыть. Забыть, как он слаб и беззащитен.
Намухха ничего не сказал. Он повернулся к Аххуману спиной и шагнул на следующую вершину.
— Война продолжается, — донесся издалека его голос. — Ищи героя, Аххуман!
— Герои — вовсе не те, о которых ты думаешь, — проговорил Аххуман, не вполне уверенный в том, что Намухха слышит его. — Сильные строят, хотя они выглядят слабыми. Слабые разрушают, — хотя они выглядят сильными…
Он проводил глазами мощную фигуру Намуххи, пока она не расплылась в тумане, оставляя лишь зыбкую тень. Потом внимательно посмотрел вниз и сказал:
— Герои найдутся. А я попробую повернуть колесо времени. Всего на одно мгновение. Всего одно движение руки. Смертной руки человеческой.
Он помолчал. И подумал: Надеюсь, этого движения хватит, чтобы изменить будущее.
Канзар
(Возвращение в прошлое)
— Руаб?
— Я здесь, повелитель.
Было темно, в полуоткрытый полог шатра заглядывали звезды.
— Значит, ты жив, Руаб…
— Я только потерял сознание, когда падал с коня. Ударился головой о мостовую…
Голос Руаба доносился сквозь сотни других голосов, но Берсей не понимал, о чем они говорят. Одна мысль не давала ему покоя: Руаб должен был умереть. Должен. И… не умер.
Значит, Руаб, как и Аммар, тоже предал его.
— Разреши спросить, повелитель, — сказал Руаб. — Зачем ты поехал в Канзар?
Берсей усмехнулся одним углом рта.
— Было два списка, Руаб. Один — с именами тех, кого назвал пленный киаттец. Другой я составил сам — в него вошли те, кого он не назвал. Как ты думаешь, в каком из списков были имена предателей?
Руаб поежился. Сейчас этот могучий воин казался мальчишкой.
— Значит, предатели — те, кого пленный не назвал?
— Быть может, — ответил Берсей.
— И в каком же списке оказался я?
Берсей глубоко вздохнул.
— Не спрашивай больше. Ведь я приказал тебе убить Аммара. Но Аммар жив. Как и Ахдад…
Руаб внезапно захохотал:
— Ты болен! Ты просто болен, повелитель! Не зря каффарцы назвали тебя Безумным!..
В голове Берсея что-то лопнуло, и он увидел мертвецов, которые окружили его, и каждый хотел заглянуть ему в лицо, чтобы плюнуть.
— Зажгите светильник… — прохрипел Берсей. — Я умираю…
Он почувствовал, как немеют его губы, холодеют и теряют чувствительность руки. Он попытался шевельнуться. Потом захотел вздохнуть. И не смог.
Его дух поднялся над телом и долго-долго висел в дымовом отверстии, глядя вниз, на распластанное тело того, кто назывался Берсеем.