— Остановитесь, собаки!..
Но движение принесло такую боль, что он застонал из последних сил, выдавив из себя вместо приказа нелепый бессмысленный хрип, — и снова провалился в черную, беззвучную, беззвездную вечную степь. В ту степь, куда рано или поздно уходит каждый. В одиночестве. Лишь оборачиваясь на свет далеких костров.
У одного из костров ночной дозор окликнул их:
— Эй-бой! Кто ночью в степи?
Тухта ответил, как отвечал всегда:
— Тухта идет.
Дозорный поднялся от костра, приложил ладонь к глазам; на запястье болталась камча:
— Тухта! Ар-Угай искал тебя!
— Ар-Угай нашел меня, — ответил Тухта, засмеялся и пришпорил коня.
Отсутствие Ар-Угая заметили не сразу. Его странности и склонность к одиноким прогулкам были известны, и лишь в полдень в Арманатте возникло что-то вроде тревоге. По старшинству командовать теперь должен был Шаат-туур, и он, выслушав кровников и слуг Ар-Угая, а также испуганных стражников и дозорных, с неохотой признал, что надо ехать к Айгуз и держать с ней совет.
Во дворце Айгуз смятение началось с самого утра, когда соглядатай Бараслана доложил, что Ар-Угай не ночевал дома, а конь его стоит в стойле, расседланный, и конюхи со слугами спят.
— Сейчас самое время исчезнуть из Арманатты, — сказал Бараслан, когда все собрались на верхнем этаже дома Айгуз.
Сейр с сомнением покачал головой, а Домелла спросила:
— А может быть, самое время остаться?
— Объясни свои слова, — попросил Сейр.
— Самое время, — Домелла поднялась и прошла к окну, встав так, что солнце освещало ее сзади и тень скрывала вспыхнувшее лицо, — Собрать расколовшееся государство. Власть, которую вырвали у Ар-Угая, передать законному каану — моему сыну.
Сейр зорко взглянул на нее. Сказал без выражения, но твердо и веско, как говорил всегда:
— Не собрать развалившуюся страну, как не собрать разбитый кувшин из осколков.
Домелла слегка топнула ногой, обутой в красный мягкий полусапожек:
— В Нуанне жил врач Хируан. Он мог собрать даже раздробленные кости под кожей ноги!
Сейр покачал головой:
— Государство — не нога, госпожа. Вернее, не только нога. Нужны еще голова и руки. И сердце тоже.
Бараслан повернулся к Сейру и быстро, по-хуссарабски спросил:
— Что же ты предлагаешь?
— Я думаю, надо сделать главное — защитить маленького каана, который называет себя сейчас таким странным именем — Екте.
— Лучше всего, — тоже по-хуссарабски заговорила Айгуз, — его защитит мать, у которой будет много власти. Больше, чем у любого из мужчин.
— Да, мать лучше других защитит сына, — согласился Сейр. — Но подумай: вскоре сюда, в Арманатту, направят коней тэнтеки Камды, Амзы, Каран-Гу. И они будут готовы на всё, чтобы захватить власть для своего господина. Начинается война, госпожа, — мягче добавил он. — Война, в которой не смогут победить женщины и дети.
От этих слов вздрогнули все — даже Бараслан.
Мужчины взглянули на Айгуз, ожидая ее решения.
Она поглядела в окно. По немощеной улице, вздымая пыль, промчался гонец.
— Хорошо… Но куда нам ехать?
— Главное — не куда, — сказал Сейр. — Главное сейчас — как вырваться из Арманатты. Ведь войска просто могут не выпустить тебя, и тем более твоего сына, маленького каана.
Киатта
Старая Арисса, утопая в подушках, полусидела в постели, неподалеку от открытого окна, за которым сиял веселый солнечный день.
— Я чувствую тепло солнца, — сказала Арисса. — Но от ветра меня знобит.
— Тебе это кажется, госпожа моя. Ветерок весенний, ласковый и теплый. Он не принесет тебе вреда.
Они помолчали. Во дворе слышались какие-то команды, потом донесся стук.
— Что там, Каласса? — спросила королева. — Я слышу стук, как будто плотники делают помост. Может быть, Фрисс позвал бродячих актеров?
— Нет, моя госпожа, — угрюмо ответила Каласса. Она сидела у самого окна, и ей хорошо было видно всё, что происходит во дворе.
Арисса помолчала, пожевала беззубым ртом.
— Мне не нравится твое молчание, Каласса. — Ты переняла у кого-то вредную привычку не отвечать на вопросы. Вредную и оскорбительную.
— От кого же, как не от вашего сынка Фрисса? — проворчала Каласса.
Помолчала и добавила:
— Но если от ветерка тебя знобит, изволь, я прикрою окно.
— Нет, не надо. Я хочу послушать, как работают плотники. Я так и представляю золотистые доски из нашего королевского леса… Что они делают сейчас, Каласса?
— Лестницу, ваше величество, — ответила Каласса.
— А! Правильно. На помост должна вести лестница. Актеры будут спускаться по ней в толпу, чтобы перенести праздник прямо в гущу народа. А достаточно ли велик помост?
— Очень, — хмуро и кратко ответила Каласса.
Арисса неодобрительно повернула голову на голос. Она хотела изобразить на лице неудовольствие. Но лицо ее, белое, изборожденное морщинами, с отсутствующими глазами, выражало лишь покой и довольство.
— Ты говоришь, Фрисс научил тебя вредным привычкам… Я знаю, ты с детства недолюбливаешь моего среднего сына. Ты и сейчас готова при любом удобном случае…
Громкие команды и новый стук во дворе заглушили ее слабый голос.
Арисса навострила уши, вытягивая сморщенную шею с отвисшей складкой под подбородком.
— А что они делают сейчас?
— Поднимают виселицы, — ответила Каласса.
— Что?.. — Арисса подумала, перебирая чуткими пальцами покрывало, которым была укрыта, и продолжила дрогнувшим голосом. — Видно, это какая-то новая забава. Если я правильно тебя расслышала…
— Нет, это старая забава, моя королева, — ответила тихо Каласса. Поднялась и захлопнула окно. В комнате сразу стало темнее, зато звуки со двора стали неясными и отдаленными.
— Зачем ты закрыла окно?
— Чтобы ты не слышала грубостей плотников.
— Ах, глупая Каласса! — Арисса даже покраснела от негодования. — Неужели ты думаешь, я мало слышала грубых слов от простонародья, когда была молода и… могла видеть?
Каласса промолчала.
— Каласса!
Молчание.
— Каласса! Я ведь слышу, что ты здесь!
— Я здесь, — отозвалась служанка. Она отвернулась от Ариссы и торопливо вытерла ветхим передником красные глаза.
— А! — догадалась Арисса. — Ты плачешь. Не надо обижаться на меня, моя милая. Ведь мы — последние в этом замке, последние из тех, кто ещё помнит прежние времена.
— Не только в замке, ваше величество, — вздохнула служанка. — Мы последние в этой стране, и даже на этой земле.
Арисса подумала, наклонив голову набок.
За окном послышалась барабанная дробь.
— Что это? — встрепенулась королева. — Военный парад?
— Не знаю.
— Как ты глупа! Конечно, перед выступлением артистов могут устроить небольшой военный пара…
Вскрик, глухой удар, новый вскрик. Потом удары послышались чаще, но и их, и вскрикивания заглушала нараставшая барабанная дробь.
— Ничего не понимаю! — всплеснула руками Арисса. — Хоть бы Фрисс поскорее пришел, — он объяснил бы мне, что происходит!
— Уж лучше бы он никогда не приходил, — эхом отозвалась Каласса.
Фрисс заглянул ненадолго, когда уже наступал вечер.
— Привет, старушки! — громко сказал он.
Каласса подняла голову. Фрисс был навеселе; впрочем, в последнее время это случалось с ним часто.
— Сегодня праздник. Слышишь, мать? И ты, старая ведьма. Сегодня разоблачены предатели, которые готовили переворот.
Арисса в ужасе закрыла лицо руками.
— Это разбойники? — спросила она.
— Если бы! — Фрисс пододвинул к себе ногой табурет и сел, уперев руки в колени. На нем был голубой королевский жилет с золотыми лилиями, и сапоги из юфти, спущенные в гармошку.